Михаил Успенский 
Дорогой товарищ король

Аннотация

Все мы знаем, что произошло, когда янки из Коннектикута попал ко двору короля Артура. Что же произойдет, если секретарь обкома волею судеб станет королем сказочного государства? Да еще расположенного в изнанке нашего мира, в Замирье, где все совсем не так, как здесь.

Михаил Успенский
Дорогой товарищ король

Была даже свинья-космонавт. Она в точности исполнила свое задание, а потом умерла от разрыва сердца, потому что во время осмотра с нее не сняли скафандра и посадили на стул, тогда как свинье положено стоять на четырех ногах.
Фланнери О'Коннор

Глава 1

Потом, когда будет написана и прочитана последняя книга, когда будет произнесено и услышано последнее слово, когда будет рождена и забыта последняя мысль, - вот тогда и разберемся, так ли все было на самом деле. Потому что времени станет вдосталь. Вернее сказать - времени-то не будет, оно все как есть выйдет, зато уж последнее мгновение растянется так, что по сравнению с этим сроком и вечность покажется кратким перекуром.
...Сначала на севере, из-за Толкучих Гор, выглянет краешек светила, называемого Макуххой, подрожит и подергается несколько минут, а потом белый шар, словно получив из-за горизонта хороший пинок, взлетит вверх, издавая звук лопающейся струны, и замрет как раз в зените, где висеть ему до ночи.
Люди в Листоране знают, что Макухху нарочно придумал из вредности злой бог Эдеот, чтобы допечь доброго мироустроителя Могуту. А тот стережет себе небесный купол, усевшись прямо на него в широких серых шароварах, и не скоро до него дойдет, что снизу-то припекает. И тогда разгневается Могуту, подскочит на месте, и Макухха, убоявшись наказания, быстро свалится назад, за Толкучие Горы. Правда, на следующее утро все начнется сызнова, но так уж заведено.
Многие, впрочем, полагают, что Эдеот как раз добрый бог, потому что без светила жизнь была бы совсем никудышная. А Могуту, если он такой хороший, мог бы и потерпеть на благо им же сотворенного народа. Но мало ли кто что полагает. В других странах, например в том же Аронаксе, вовсе не верят ни в Могуту, ни в Эдеота, а все их немалые заслуги приписывают своему демиургу, некоему Топониму, и его боевой супруге Кветанции. Из-за этого листоранцы немало потешаются над жителями Аронакса и складывают про их пантеон скабрезные песни, баллады и целые эпосы. Шельмуемые обижаются, но поделать ничего не могут - на Листоран, славный кузнецами и оружейниками, не больно-то кинешься.
Лето в Листоране, как и во всем Замирье, длится только семь недель, да его и летом не назовешь - все время одна погода. Но в эти семь недель Замирье проходит через радугу - Красная неделя, Оранжевая, Желтая и так далее, где сидит фазан. Люди в эти семь недель своего не упускают, хотя дни и летят быстро - бог Могуту не успевает разноцветные шаровары менять. Семь недель никто ни с кем не воюет, даже кирибеи-кочевники начинают друг с другом здороваться. В Красную неделю играют свадьбы и добывают икру птицы Шарах, в Оранжевую - устраивают ярмарки и катаются на печах, в Желтую - гоняют гавриков, на Зеленой земледелец волен дать своему барону традиционного пинка, но бароны ведь в броне, в Голубую - проходят потешные бои и рыцарские турниры, в Синюю - принято угощать особо отличившихся детей березовой кашей и подмолаживать стариков, а когда наступает последняя, Фиолетовая, терпимость властей доходит до того, что разрешают давать представления бродячим фокусникам из тех, которые занимаются запретными науками и показывают разнообразные чудеса, не пользуясь при этом ни заклинаниями, ни магическими предметами, - откуда что и берется.
А потом наступает на много-много недель обычная черно-белая пора года, потому что зимы, весны и осени вовсе не бывает. Но и без этого всякий злак и овощ, дерево и травинка знают, когда цвести, а когда засохнуть, и птицы вьют гнезда в подходящий срок, и скотина плодится в надлежащее время. Для того и летают повсюду крошечные пискливые ванессы в пестрых платьицах - они всякую тварь вовремя разбудят и спать уложат, и бутон раскроют, и жухлый лист проводят в последний путь. Ванесса побольше комара и поменьше воробья, но ни комара, ни воробья она в глаза не видела. Известно, впрочем, что в Мире тоже водятся ванессы, только другие, простые бабочки, бессловесные и безмозглые - так, червяк с крылышками.
Вообще, ванессы производят впечатление существ легкомысленных и вертихвосток: хорошенькие, смешливые, острые на язык. С ними можно посылать различные вести, но недалеко, потому что по дороге они все норовят переврать и перепутать. Если купец из Листорана, к примеру, захочет известить через ванесс своего компаньона в Аронаксе насчет партии бархата, то к тому может прийти послание, что движется орда кирибеев, и получится паника.
Когда по дороге среди полей едет конный рыцарь, ванессы садятся к нему прямо на шлем и сквозь щели забрала начинают расхваливать - какой красивый да какой мужественный, да были бы они, ванессы, росточком побольше... Впрочем, рыцари к этим славословиям привыкли и отвечают лишь учтивыми комплиментами, причем шепотом - от громкого звука ванесса может упасть в обморок и разбиться о придорожный камень. Но всякий знает, что, стоит убить ванессу, хоть и по нечаянности, сразу же выйдет из леса страшный зверь дихотом и перекусит обидчика ровно пополам, даже и в хваленой листоранской броне.
Ученые люди из университетского города Карбонара, что в Бородатии, с разрешения своего короля поймали однажды зверя дихотома в ловчую яму, усыпили и вскрыли в целях познания. Так вот, не было у этого зверя ни желудка, ни кишок - ничего даже такого. И пришли после кровопролитной драки ученые люди к выводу, что единственное предназначение страшного зверя дихотома - перекусывать ровно пополам всякого, кто убьет, хотя бы и по нечаянности, веселенькую ванессу. Потому что больше заступиться за ванесс некому. Их законные мужья, агриколы, такие же маленькие и даже летать не умеют - возятся неглубоко под землей, обихаживая корни растений.
Но и на дихотома, говорят, есть управа. В Мире, как известно, единороги покоряются лишь девственницам, а в Замирье дихотом подчинится только той женщине, что познала не менее пятисот мужчин. Но не будет же рыцарь с собою в поход этакое сокровище тащить! На срам-то людям!

...Трое всадников, ехавших по столичному тракту, были хмуры, сосредоточенны и с ванессами болтать не расположены. Четвертого коня вели в поводу. Двое рыцарей были в полном вооружении: меч, клюшка и набор страшных медных бумерангов, могущих располовинить врага не хуже дихотома. Третьим ехал крепкий еще старец, с головой кутался в клетчатый плащ, торчала только борода, причем половина ее была выкрашена в зеленый цвет. Всякий листоранский мальчишка мог бы не глядя определить, что это генеральный канцлер Калидор направляется куда-то по секретному государственному делу.
Старец протянул вперед руку, поманил одну из ванесс и прошептал ей несколько слов. С горестным писком вся стайка снялась и полетела вперед, унося печальное известие.
Так что в усадьбе вольного земледельца Турала обо всем уже знали и ждали всадников во дворе - сам хозяин, хозяйка и трое сыновей. Не было сказано ни единого слова. Турал, здоровенный седеющий мужик, обнял своих и неуклюже вскарабкался на свободного коня. Конь аж крякнул. И сама усадьба, и постройки, и чада с домочадцами были под стать хозяину. Если бы Турала надумали увозить в неволю кирибеи-кочевники, или странствующие работорговцы, или свои же разбойники, им бы туговато пришлось. Но сейчас трое сыновей глядели на королевских гвардейцев с бессильной яростью, как на град, побивающий урожай. Если бы в Замирье, конечно, знали, что такое град.
Воины с Туралом посередине выехали за ворота, а канцлер склонился к хозяйке и сказал:
- Правильно делаешь, что не плачешь. Ты знала, что рано или поздно это случится. И без того судьба отмерила вам изрядный срок - сыновья выросли, в доме достаток. Все эти годы на ваше подворье не ступила нога ни вражеского солдата, ни сборщика налогов. Клянусь, ваш дом охранялся не хуже, чем королевский дворец в Макуххе. Но ничего не поделаешь, таков закон: чтобы в Листоран пришел из Мира новый король, его брат-близнец должен умереть.

Глава 2

У нас в республиках, краях и областях первые лица вешаются до смешного редко. Им это ни к чему, потому что у каждого есть личное оружие в виде пистолета Макарова или какой-нибудь заморской штучки. Но они же ведь и стреляются тоже не каждый день, разве что очень уж приспичит.
Так что не только партийная организация, но и несознательные жители города Краснодольска и Краснодольского края крепко удивились, что Виктор Панкратович Востромырдин добровольно и безосновательно ушел из жизни.
Удивились и в самой Москве, где на Востромырдина, конечно, кое-что было, но не до такой же степени!
Сено принято хвалить в стогу, а барина - в гробу. Виктора Панкратовича многие искренне жалели: не был он ни клиническим хамом, ни алкоголиком, ни развратником. От двух последних пороков его надежно оберегала супруга Анжела Титовна. Виктор Панкратович ее любил и во всем слушался, чтобы не потерять расположения тестя, директора секретного заводика. Этот тесть ворота в Кремле пинком распахивал.
О синюшном цвете лица удавленников и странгуляционных бороздах сказано немало добрых и правильных слов в учебниках криминалистики. Так что здесь касаться этой темы ни к чему. Само собой, в тот же вечер из центра прилетела особая следственная бригада и наскоро убедилась, что в данном случае о злом умысле нет и речи. Правда, кое-какие вещи в квартире все же пропали - например партбилет. Следователи даже дошли до того, что предположили в Викторе Панкратовиче чувство глубокого разочарования, выразившееся в уничтожении сперва заветной книжечки, а потом и себя самого.
Потолки в квартире Востромырдиных были высокие, метра три с половиной - так-то что не вешаться! Первый секретарь привязал веревку за крюк, предварительно сняв с него полотно местного художника «Союз Вина и Воды», в аллегорической форме вскрывавшее злоупотребления на ликероводочном заводе и потому изъятое с выставки.
Обнаружила ужасный факт домработница. Анжела же Титовна в это время находилась на отдыхе в славном курортном городе Трихополе. Да он при ней и не осмелился бы руки на себя воздвигнуть.
Стали трясти милиционера, дежурившего в подъезде. Потому что был уже несколько лет назад случай, когда квартиру Востромырдиных нахально ограбили двое негодяев в милицейской форме с немалыми звездами на погонах. Тогдашний дежурный сержантик перепугался, что документов спросить не посмел, и вор-гастролер по кличке Арзамасский Ужас унес все золото и бриллианты Анжелы Титовны. Слез было много, но уже через неделю она утешилась, накупив новых вдвое прежнего.
Да, в тот раз слез-то было больше. А нового мужа все равно не выплачешь. «Как мужественно держится Анжела-то Титовна!» - восхищались гости на похоронах. Среди приехавших проститься с Виктором Панкратовичем были и несколько его однокашников по детскому дому, в том числе и один известный вор в законе, который с высокопоставленными лицами держался запросто, а некоторых даже похлопывал по плечу.
Детдомовцем был Виктор Панкратович. В далеком сорок втором прибыл в Краснодольск эшелон с ленинградскими детишками, и среди живых и мертвых скелетиков врачи с удивлением обнаружили на редкость упитанного бутуза, не значившегося ни в каких документах, словно его только-только, на последнем перегоне, подбросили. Живучий, везучий был Витя Востромырдин и всего в жизни добился сам. Если тестя не считать.
Анжела Титовна была красавица, за исключением некоторых параметров: одна нога у нее была тридцать третьего, а вторая - сорок первого размера, так что обуви ей требовалось вдвое больше, чем самой капризной западной кинозвезде. А несчастный заведующий краснодольским спецскладом не знал, как оприходовать оставшиеся от жены начальства непарные итальянские сапоги, потому что в Краснодольске для этого катастрофически не хватало богатых одноногих женщин. А бедных навалом.
Наш народ еще тошнее любого ЦРУ: все знает. От него не существует никаких государственных, военных и партийных тайн. Если на каждом углу не обсуждают тактико-технических данных последней ракеты, то единственно потому, что скучно и мало кому интересно. Зато про наших руководителей знают такое, чего они сами про себя отродясь не ведали. А узнав, тут же проникаются чувством острой социальной справедливости. Но руководители тоже хороши: с детского сада приучают нас ненавидеть богатых и знатных, а потом сами же обижаются и отправляют в тюрьму.
На поминках второй секретарь Игорь Петрович Авнюков был грустен вовсе не из-за Виктора Панкратовича, а потому, что ему, Авнюкову, ничего не светило: кончина Востромырдина не открывала перед ним, как обыкновенно водится в таких кругах, никаких перспектив. Два года назад Авнюков крепко проштрафился, проявив личную нескромность: зарезал по причине беспричинной ревности свою любимую секретаршу Лидочку Сученок. Правда, следователям, до конца остававшимся преданными партии, все же удалось доказать, что Лидочка пала жертвой собственной халатности, нанеся себе во время очинки карандаша «Кохинор» тридцать восемь ножевых ранений. Но ходу наверх Игорю Петровичу решили все же не давать - сегодня Лидочка, а завтра, глядишь, и на высшие инстанции с ножиком полезет.
Главы трех соседних областей, товарищи Хренов, Членов и Лопато, также не слишком печалились. «И чего ради не пожилось дураку?» - думали все трое одновременно и одновременно же трусили, что Востромырдин повесился не просто так, а по секретному указанию свыше и что, возможно, нынче всем выйдет такая линия. Супруги же вышеназванных товарищей между собой положили, что во всем виновата Анжелка - известная оторви да брось. Конечно, чья бы корова мычала... но где-то они были правы. У Анжелы Титовны и Виктора Панкратовича было редкостное несовпадение характеров, и по этой причине мадам Востромырдину постоянно окружали симпатичные молодые люди. Самыми же симпатичными среди них являлись капитан спецвойск Степан Деряба и полковник госбезопасности Альберт Шмурло.
Степан Деряба не раз в жизни за ратные подвиги возвышался до подполковника, но всякий раз низвергался обратно в нижние чины по причине строптивости характера, а однажды даже был расстрелян. Выполняя долг воина-интернационалиста в далекой Анголе, он как-то вечером нечаянно, на спор, большим пальцем левой ноги убил кубинского контрразведчика. Он бы и четверых уложил, да больше не нашлось желающих поспорить. Всего из-за одного-то посланцы Острова Свободы подняли такой шум, что командование сочло за благо расстрелять Дерябу на глазах у всех, но стреляли спецпатронами, и Степану ничего не поделалось, только увозился весь в красной краске. «Боевая машина смерти», - ласково отзывались о Степане оставшиеся в живых друзья. Но по виду этого никто бы не сказал, потому что на вид и по фигуре Деряба был как подросток из Бухенвальда. Из-за внешности в нем неоднократно обманывались: мужчины - жестоко, вплоть до непредсказуемых последствий, а женщины - приятно, вплоть до последствий, вполне предсказуемых.
Карьера же Альберта Шмурло, напротив, шла стремительно, так как началась еще в восьмом «б» классе, где он обнаружил на последней парте тайную подпольную фашистскую организацию, состоявшую всего из двух одноклассников, потому что больше за парту не посадишь. Один из них притащил на уроки роскошное издание «Майн Кампф», доставшееся неосторожному отцу-победителю в качестве трофея в одном из кабинетов лейпцигского гестапо. Альберт Шмурло утверждал, что эти гитлерюгенды с особым цинизмом изучали труды бесноватого фюрера именно на уроке обществоведения, чтобы противопоставить человеконенавистнические тексты единственно верному учению. «Майн Кампф», правда, была напечатана готическим шрифтом, который не всякий немец прочтет, даже и штандартенфюрер. Тем не менее оба неофашиста получили по пятерочке, только не от учителя, а от народного судьи с такими же заседателями. В результате одного так там, на зоне, и схоронили, а другой в настоящее время преподает математику в Сорбонне. Хрен бы он эту Сорбонну увидел, если бы не бдительность Альберта.
Другим замечательным подвигом товарища Шмурло на страже безопасности державы была работа с письмами, которые приходили доморощенным правозащитникам из-за бугра. Именно лейтенант Альберт Шмурло придумал, перлюстрируя такие письма, сажать в конверты клопов и тараканов. Это должно было оказать на адресата самое угнетающее действие. Лубянское начальство восхитилось, вызвало наверх, повысило в чине и поцеловало, не снимая очков.
И работать бы Альберту в столице, когда бы не досадный случай. Шмурло был необыкновенно хорош собой, даже несмотря на приятную полноту. Из-за красоты его отправляли в общественные туалеты соблазнять иностранных дипломатов с целью дальнейшего шантажа, причем фотокамера была вмонтирована вы и не догадаетесь где. Несколько раз все обошлось хорошо, пока Шмурло не напоролся на одного, казалось, вполне перспективного военного атташе из негритянской страны. Но это оказался не военный атташе, а водитель троллейбуса «Б» Александр Матангович Кукушкин, жертва Фестиваля молодежи и студентов в Москве 1957 года. Он был черный, как головешка, и одет во все иностранное: папа Матанга иногда подкидывал кое-что бывшей русской красавице и своему отпрыску. Кукушкин зверски избил Шмурло (несмотря на физподготовку), сдал в милицию и обозвал последними словами. Кукушкина кисло похвалили, а Шмурло пришлось перевести на периферию, потому что проклятый водила орал на всю Красную площадь и собрал большое скопление народа, в том числе настоящих иностранцев с кинокамерами.
Анжела Титовна любила Степана Дерябу за неутомимость, а полковника Шмурло - за изобретательность, но так и не смогла окончательно разобраться в своих чувствах, отчего и расточала свои ласки обоим служивым одновременно. При этом Деряба неудержимо краснел, а Шмурло становился еще циничнее, именуя отсутствующего мужа Востриком и Мырдиком. Капитан был холост, полковник же раз и навсегда заявил своей жене после робкого замечания: «Если Родина прикажет - вот тут, при тебе же буду. Знала же, что выходишь за бойца невидимого фронта. Про супругу товарища Рихарда Зорге читала? То-то же!»
Со смертью мужа Анжела Титовна потеряла в глазах напарников всякую привлекательность. «На кой ты нам теперь, лахудра?» - думали оба, а холостому Дерябе было вдвойне худо. Ведь не отстанет теперь, связи покойного папы-директора подключит, и конец. Но и в джунглях Анголы, и в знойных ущельях Кандагара опасность только обостряла тактический гений капитана.
- Слышь, полкан, - обратился он после похорон к Альберту Шмурло. - А в гробу-то вовсе не Мырдик лежит!
- А кто? - резонно удивился полковник.
- Дед Пихто! - уверенно отвечал капитан. - Ты на лапы его глядел? У этого жмура такие лапы, словно он всю жизнь в колхозе «Сорок лет без урожая» механизатором пропахал!

Глава 3

Виктор Панкратович Востромырдин разлепил глаза и сказал:
- Така барата сентукай?
- Люди Макухха гортоп бан Листоран убока! - ответили ему.
«Как они смеют разговаривать со мной в таком тоне?! - закипел возмущенный разум Виктора Панкратовича, но быстро охолонул: - Да что же я сам такие безответственные слова произношу? Ведь этак и на пленуме ляпнешь «сентукай» какой-нибудь - тогда пиши пропало...»
И тут мало-помалу до него дошел смысл как вопроса, так и ответа: - Куда я попал?
- Король Листорана в своей столице Макуххе!
Востромырдин приподнялся на локте и обозрел помещение. По сравнению с этим помещением Георгиевский зал в Кремле выглядел бы не лучше сельского клуба. Далеко вверх уходили стены из темно-зеленого гранита, пронизанного золотыми и серебряными прожилками. Вверху под куполом тихо мерцал опалесцирующий шар-светильник. Колонны из черного мрамора были испещрены загадочными знаками и рисунками, причем рисунки несли самое сомнительное содержание. Тут и там по стенам и колоннам вспыхивали драгоценные камни в особо крупных размерах.
Одна из стен была вся завешана разнообразным холодным оружием. Здесь были и мечи всех видов и размеров, и страшные кривые кинжалы, и разукрашенные щиты, и даже нечто вроде хоккейных клюшек с медными лезвиями вместо загребающей части. В стене напротив помещался огромный аквариум с круглым стеклом, за которым в фиолетовой жидкости, искусно подсвеченной снизу, плавала большая рыба вроде щуки, но пестрая и почему-то с ножом в зубах. Точно такая же рыба, только намного побольше и каменная, стояла на хвосте в глубине зала, как бы охраняя от посторонних посягательств находящийся у ее подножия трон из черного дерева, весьма неудобный на вид.
Сам Виктор Панкратович возлежал среди соболей и чернобурок на высоком ложе. Его нагое тело было заботливо укрыто холодной и колючей парчой. Над изголовьем склонился ласковый-ласковый старец. Половина бороды у него была выкрашена в зеленый цвет, и Востромырдин почему-то вспомнил слух о том, что всеми панками Москвы руководит какая-то старуха девяноста с лишним лет.
- Твое Величество, народ Листорана рад приветствовать своего законного владыку! - произнес не по-русски старец, но Востромырдин опять, к своему ужасу, все понял.
- Да вы знаете, с кем имеете дело! - возмутился Виктор Панкратович, словно королевского звания ему было мало. - Да я вас тут всех... - Его язык и губы складывались сами собой совершенно невероятным образом, издавая звуки, абсолютно чуждые русскому слуху.
Старец продолжал улыбаться.
- Не изволь гневаться, король, - сказал он. - Ты растерян, это ясно, но все будет хорошо. Ты вернулся домой.
Виктор Панкратович решил резко поставить старца на место и хотел потребовать называть его, как положено, на «вы», но язык не повернулся, видно, не было такой вежливой формы обращения у здешних жителей. В гневе Востромырдин произнес исконную простонародную формулировку из трех частей, и, о чудо, они прозвучали без всякого искажения. Тотчас светильник под куполом померк, пламя факелов заметалось, а со стены с лязгом сорвалось несколько мечей и щитов. Старец в испуге замахал руками:
- Не употребляй этих слов всуе! Будь осторожен, о повелитель! Это Митирогнозия Магика - искусство, незнакомое даже нашим древним мудрецам. Пощади свой народ, пощади нашу землю, ведь это и твоя земля!
«И правда, - подумал Востромырдин. - Смотри-ка ты, матюгнешься не по делу, и весь комплекс обрушиться может. Да что же это за старец такой - тыкает, как будто из секретариата ЦК! А, понял! Меня тайно перебросили в слаборазвитую страну, которая решила пойти по некапиталистическому пути развития. Это, наверное, Бразилия».
Почему Бразилия, он и сам не знал, но крепко уважал футболиста Пеле.
- Это у вас что - Бразилия? - спросил он на всякий случай.
- Что ты, государь! Верзилия далеко, за Страстным Морем, тамошний народ ходит на одной ноге и добывает птичий жемчуг. Их и за людей-то не считают. Нет, господин мой, ты по праву владеешь благородной землей Листорана, которая искони не знала власти чужеземных владык, никому не платила ни даней, ни податей, а напротив, сама стяжала в боях и походах несметные сокровища. Пределы наши обширны: от Дикого Океана до самых Толкучих Гор, а на юге нас от степей отделяют Рыхлые Воды. И вот уже тридцать лет злонравные кирибеи-кочевники не смеют тревожить наши рубежи. Да и западных соседей, тот же Аронакс, мы утихомирили.
- Я так понимаю, Листоран - государство третьего мира? - решил разведать геополитическую обстановку Востромырдин.
- Разве есть еще Миры кроме того, откуда мы тебя вернули? Нет, есть Мир и есть Замирье, а из всех земель Замирья важнейшей является покорный твоему слову Листоран.
«Ох и дикий народ! - подумал Виктор Панкратович. - До чего их колониальная экспансия США довела! Но наши тоже хороши: не предупредив, безо всяких... Хотя, может быть, так и задумано. Международному отделу виднее».
- Немедленно свяжи меня с советским посольством, - потребовал Востромырдин.
- Советским? Ты хотел сказать «Савейским», господин? Так Савею уже давным-давно захватили баратины, и она стонет под их ярмом. Но что нам до Савеи? Между нами и договора-то доброго не было, да и сама Савея - за день объедешь, у иного барона земли больше...
«Да, неплохо западная пропаганда тут поработала, - размышлял Востромырдин. - Надо же, мировую державу какие-то Буратины позорные захватили!»
- А России тоже, может, скажешь, нету? - ехидно поинтересовался он.
- Россия-то есть, господин, только я уже тебе говорил: Россия в Мире, а Листоран в Замирье...
- Хватит морочить голову! - вскричал Востромырдин. - Кто ты такой?
- Генеральный канцлер Листорана Калидор, восьмой этого имени в роду Калидоров Экзантийских, к твоим услугам, повелитель! Наш род служит листоранским королям на протяжении уже трехсот лет! - приосанился старец.
«Генеральный!» - только и понял бедный Востромырдин.
- Товарищ генеральный, - пролепетал он. - Я не знал... Меня не информировали... Ввели в заблуждение... Я прошу прощения за необдуманные слова...
- Какой я тебе товарищ? - удивился старец, и Виктор Панкратович похолодел. - Я твой верный подданный, а никакой не товарищ. У королей не бывает товарищей.
И в доказательство своих слов опустился на колени, целуя руку первого секретаря Краснодольского крайкома. Но Востромырдин в страхе вырвал руку и стал хлопать себя по груди, ища партбилет. Грудь была совершенно голая.
- А, государь, ты хватился своего талисмана! - сообразил старец. - Он в целости и сохранности. Сейчас тебе принесут одежду, а талисман зашит в камзол из баратинского бархата. О, мы знаем обычаи Мира!
И действительно, по невидимому знаку пригожие и скупо одетые девицы принесли целый ворох самых разнообразных незнакомых одеяний.
- Вставай, государь, они облекут тебя в королевский наряд! - подбадривал старец.
Виктор Панкратович сперва застеснялся наготы, но потом припомнил-таки одну закрытую баньку у тюменского коллеги (был, был грех! Кто без греха живет!) и осмелился. Девицы быстро и ловко натянули на могучие ляжки короля-коммуниста подштанники из нежнейшего розового полотна, надели такую же рубаху с открытым воротом, обещанный камзол отличного черного бархата (партбилет и вправду был зашит, как положено, слева), широкие шелковые шаровары, расшитые разноцветным бисером, намотали на ноги шелковые портянки и обули своего повелителя в высокие кожаные сапоги со шпорами. Сама Анжела Титовна удавилась бы из-за таких сапог, и не она одна. Потом девицы усадили Виктора Панкратовича на мягкий пуф и стали приводить в порядок его прическу. Внезапно одна из красавиц пронзительно взвизгнула, словно обожглась.
Прибежавший на визг канцлер поглядел на королевскую макушку и понял, в чем дело. Дело в том, что Виктор Панкратович начал лысеть резко и внезапно и поэтому, не привыкши к лысине, стеснялся ее. Приставленный к нему парикмахер посоветовал отращивать оставшиеся в живых волосы подлиннее и с их помощью скрывать лысину, закрепляя большой заколкой. Заколки Виктор Панкратович тоже стеснялся и, впервые выступая в таком виде по телевидению, строго предупредил руководство краевой студии, чтобы операторы эту заколку ни в котором разе во внимание своих объективов не брали. Но это же все равно что не думать про белого медведя. Проклятая заколка то и дело блестела в самых неподходящих местах доклада. Операторы же знали, что их не выгонят (других-то нет!), и хамски отговаривались: если, мол, кому не нравится, пусть выбирают нового секретаря, без заколки. Вот каким распущенным народом приходилось руководить!
- В Замирье не знают железа, - пояснил генеральный канцлер. - В Замирье не любят железа. Любого, кто принесет из Мира железный предмет, ждет казнь. Разумеется, на листоранских королей сей закон не распространяется, но все же, государь, выкинь ЭТО из головы!
Востромырдин, даром что король, подчинился. Канцлер шарахнулся от протянутой заколки, как молодой:
- Государь, брось ЭТО на пол!
Востромырдин снова послушался. Канцлер Калидор Экзантийский хлопнул в ладоши, и в зал вошли четверо громил с носилками. «Вот это исполнительская дисциплина!» - восхитился Виктор Панкратович. Один из громил бронзовыми щипцами осторожно поднял нестерпимую заколку и положил на носилки, после чего четверо силачей еле-еле подняли их и, кряхтя да ругаясь, потащили прочь. Правда, от местных выражений никаких разрушений не наблюдалось.
- Так вот почему нашу повозку еле сдвинули с места восемь лошадей! - объяснил канцлер, как видно, сам себе, потому что Виктор Панкратович не понял, о чем речь. - Впрочем, об этом никто не узнает, - продолжал канцлер. - В Листоране умеют хранить государственные тайны. Стражникам урежут языки и отправят на галеры, а служанку придется продать в гарем какого-нибудь степного князя. Согласись, государь, убивать их - непозволительное расточительство. Нынче каждый человек дорог: на невольничьем рынке в Карбонаре за мужчину дают семьдесят мигриков, а за красивую девушку - целых девяносто два!
- Не ценим мы людей, - вздохнул Востромырдин да вдруг опомнился: - Эй, у вас что - рабовладельческий строй? Так дело не пойдет! У нас этого не положено! Если надо пресечь утечку информации - пресекайте, но все должно быть в рамках!
- Значит, триста семьдесят два мигрика дихотому под хвост? - с тоской сказал канцлер. - И вовсе мы не рабовладельцы, о король, зря обижаешь. Нет уж, мы ученые, знаем, что от раба толку мало. Рабство нынче только у диких народов да еще степняков, вот мы им, дуракам, и продаем, кого не надо, а сами не держим - ни-ни!
- Ладно, действуй по обстоятельствам, - сказал Виктор Панкратович, а сам подумал: «Верно, нечего грубо вмешиваться в местные обычаи, не разобравшись... Да они что, всерьез меня собираются королем назначить? Без постановления?»
Мысль его лихорадочно заметалась по голове в поисках подходящих слов. Надо же и вести себя, и говорить по-королевски, если хочешь вовлечь эту отсталую страну в социалистический лагерь! Тщетно пытался он возродить в немалой памяти своей страницы соответствующих исторических романов, но вспоминалось только школьное: «Хорошо тебе, детинушка, что ответ держал ты по совести... Я велю палача одеть-нарядить... Я велю топор наточить-навострить...» Да еще фраза из популярного фильма про разведчиков: «Вы болван, Штюбинг!»
- Хорошо тебе, детинушка, - неожиданно сказал он вслух.
Канцлер вздрогнул, словно бы зная, что там дальше произошло с купцом Калашниковым.
- Тебе-то хорошо, - продолжал меж тем первый секретарь. - Ты у себя дома. А у меня, между прочим, кроме партийной организации, еще и семья есть. Жена, сын в Москве учится в международных отношениях...
- Государь, разве тебе не ведомо, что листоранские короли не обзаводятся семьями? Престол Под Рыбой С Ножом В Зубах не передается по наследству. Впрочем, если желаешь, мы можем, конечно, доставить их сюда, но твои предшественники обычно отказывались...
«Отдохнуть хоть без Анжелки и лоботряса, - подумал Виктор Панкратович. - А потом видно будет».
- Потом видно будет! - объявил он.
Калидор облегченно вздохнул: вероятно, подобное решение было ему не в новость.
- А вот как я объясню свое отсутствие на работе? - хитро прищурился Виктор Панкратович. Сейчас окаянный канцлер наконец расколется и скажет прямо, по-русски: «Потерпи, Витя, это задание партии».
Но канцлер сказал совсем другое:
- А зачем покойнику на работе присутствовать? Для Мира ты мертв, государь. Обратной дороги нет.
Востромырдин охнул и повалился на пол, где еще недавно лежала знаменитая на весь Краснодольский край заколка.

...Шло обычное заседание секретариата, куда Виктор Панкратович был вызван, скорее, для проформы. Он с удовольствием послушал, как вставляли фитиля тюменскому коллеге (между прочим, и за баньку тоже), повозмущался деятельностью идеологических диверсантов и положил себе наперед таковых в крае непременно обнаружить, порадовался солидному урожаю хлопковых у Рашидова. Он любил эти вызовы на Старую площадь, любил и одновременно боялся, а может, потому и любил, что боялся. Но чего уж он никак не ожидал, так это того, что в воздухе раздастся его собственная фамилия.
- Да-да, я к тебе обращаюсь, Виктор Панкратович!
И говорил-то не кто попало, а член Политбюро с 1918 года Мустафа Тарасович Раньше, проводивший это заседание. Востромырдин облился холодным потом, и ладно, что не чем похуже. А Мустафа Тарасович, несмотря на то, что еще Ленина видел, ловко покинул председательское место и направился через потрясенный зал прямо к нему:
- Затеял, понимаешь, строить у себя Музей восковых персон! Мастеров, понимаешь, у мадам Тюссо переманивает! Валюту тратит! Вот тебе валюта, сукин сын! Вот тебе фонды!
И вместо фондов и валюты сунул под нос Виктору Панкратовичу сухой старческий кукиш. Кукиш был весь в коричневых пятнышках и татуировках. И пахло от кукиша чем-то острым и резким...

- Слава Могуту, королевское величество очнулось! - сказал Мустафа Тарасович и убрал из-под носа Востромырдина вонючую тряпочку. Виктор Панкратович застонал. Это был стон облегчения, потому что заседание секретариата оказалось бредовым видением, но это был и стон страдальческий, поскольку пребывание в загадочном Замирье продолжалось. - Король просто-напросто голоден! - говорил канцлер Тарасович (да почему же Тарасович?). - Подкрепись, государь, а там уж и опять на отдых...
Виктор Панкратович открыл глаза. Перед глазами был стол под голубой скатертью, уходящий в бесконечность. Очумевший Востромырдин схватил первый попавшийся графин и начал пить прямо из горлышка.
- Сразу видно - царственные манеры! - похвалил канцлер.
Жидкость в графине слегка напоминала коньяк «Армения», но была намного лучше и крепче. Виктор Панкратович произвел еще один глубокий глоток и сделал столь же глубокий выдох облегчения, потому что под столом ему никто не наступал на ногу и не шипел в ухо слово «пьяница».
- Король пьет, король пьет! - закричало несколько голосов, и Виктор Панкратович, вторично присосавшийся к графину, едва не поперхнулся. Он не знал, что так принято кричать при всех дворах, и усмотрел в этой традиционной здравице осуждение: дескать, король, а пьет!
Он вернул графин на место и обвел глазами застолье. Тут и там на резных креслах сидели незнакомые люди - человек двадцать. Физиономии у всех были самые разбойничьи: грозно торчали крашенные зеленкой усы, сверкали великолепные крупные зубы, радостно блестели фиолетовые глаза. «Это мои придворные», - догадался Востромырдин.
- Хорошая примета, государь! - ликовал сидящий по правую руку канцлер Калидор. - Это означает, что царствование твое пройдет в пирах и праздниках! Слава Гортопу Тридцать Девятому - новому королю благословенного Листорана!
- Слава! Слава! Слава! - вскричали придворные, чокаясь крупнокалиберными кубками. Востромырдин закрыл глаза и откинулся на спинку трона.
- Закуси, государь! - Старец голой рукой протянул ему кусок жареного мяса весьма странного вида. В животе Виктора Панкратовича громко заговорило, но голод не тетка.
«Черти нерусские! - ругался про себя Востромырдин. - Кого это они зажарили? Очень вкусно. Впрочем, в Корее на приеме у Ким Ир Сена собачину есть заставляли...»
- А это блюдо вкушают только листоранские короли - икра птицы Шарах!
Востромырдин хотел было возразить, что птицы несут яйца, но махнул рукой. Икринки были крупные, словно картечь, и на блюде им не лежалось, подпрыгивали. Для храбрости Виктор Панкратович опять потянулся к заветному графинчику, но из горла позориться на этот раз не стал, налил, как все добрые люди, в кубок.
- Гортоп клюк! Гортоп клюк! Король пьет! - снова заорали придворные.
- Ваше здоровье, дорогие товарищи! - провозгласил Востромырдин. Канцлер открыл было рот объяснить, что придворный королю не товарищ, но такое обращение сотрапезникам явно понравилось, они загалдели еще сильнее. А вот икра птицы Шарах была так себе, и Виктор Панкратович проглотил несколько икринок единственно из вежливости. - Ваша правда, товарищи, я действительно несколько времени руководил гортопом, и у меня был порядок, - сказал король Виктор Панкратович. - Потом ВПШ, работа в аппарате...
Застолье притихло.
- Государь, - осмелился наконец канцлер. - Не говори ты заклинаний: неровен час, обратишь нас всех в круглей или османдеев...
- Верно, твое Величество, о делах еще наговоримся, - сказал Востромырдину сосед слева. Сложением он не уступал Виктору Панкратовичу, усы у него были самые большие и самые зеленые. - Я твой начальник стражи, великий герцог Тубарет Асрамический. Ни один волос не упал с головы листоранских королей под надежной охраной рода Тубаретов...
Виктор Панкратович машинально потрогал лысину. Лысины никакой не было - под рукой ощущался жесткий ежик волос.
- Зеркало! - приказал Виктор Панкратович.
Тотчас же служанки принесли нечто умопомрачительно голубое в яшмовой раме. Но все равно это было зеркало, и в нем отражался товарищ Востромырдин в малиновой, шитой золотом мантии, а на месте былого пустыря красовался зеленый гребень подобных пружинкам волос.
- Что это значит? - Самодержец листоранский устремил грозный взгляд на канцлера Калидора.
- А это значит, мирской волос вылезает, а наш, замирский, растет! Кровь, она себя всегда окажет, особенно когда листоранская! - гордо ответил канцлер. - Пока ты спал, мы тебе вымыли голову желчью двоеженца... - Голос его опустился - так страшен был взгляд владыки.

Хорошо тому живется,
Кто волосьями курчав:
Жизнь его всегда несется
Среди игрищ и забав!

То была знаменитая листоранская ксива - нечто вроде частушки. Первая строка в ксиве всегда сохраняла неизменность: «Хорошо тому живется...», а остальные три объясняли, кому хорошо живется и по какой причине. Худо-бедно сложить ксиву мог практически любой листоранец, а некоторые достигали в этой области подлинного мастерства. К сожалению, герцог Тубарет этим не отличался.
- А давай-ка, государь, выпьем, чтобы волосики лучше росли, - добавил герцог в прозе и проворно набуровил Востромырдину полный кубок давешнего коньяка. Первый секретарь машинально принял кубок и машинально же опорожнил. С последним глотком он забыл и о лысине, и о несолидном панковом гребне. Ему померещилось, что все это происходит на банкете после совещания первых секретарей Сибири и Дальнего Востока на берегу славного моря, священного Байкала. Слева от него сидит товарищ Хренов, справа - товарищ Членов, а товарищ Лопато посреди зала в голом виде изображает танец живота и других органов, и такая великолепная фигура у товарища Лопато, такая грудь, и совершенно никакой Анжелы Титовны рядом!
- Когда ты, Арефьич, бюст успел отрастить? - спрашивал король придворную танцовщицу, а она, не будучи товарищем Лопато, не знала, что и ответить.
Отменными были и мясо болотного варана, и яйца голубой косули, и салат из летучих грибов. То и дело радовались придворные тому, что король пьет, и пилось легко, а потом и запелось неплохо: пели и про Катюшу, и про Марусю - раз-два-три-калина, и про поход на кирибеев, и про амурные похождения Гортопа Седьмого, и про Стеньку с княжной, и про главное, ребята, сердцем не стареть, и про баратинского князя Екандрабабая, а после самой хорошей в Мире песни о том, как враги сожгли родную хату, многие пригорюнились: видно, и в Замирье беды хватало...
Но завершить застолье придворная камарилья решила все же на оптимистической ноте, и от этого Востромырдин даже слегка протрезвел - то была песня «В хоккей играют настоящие мужчины», правда, переиначенная на какой-то милитаристский лад.

Глава 4

В Мире между тем происходили всяческие события.
Во-первых, из Москвы примчалась новая комиссия: нынешний Генеральный самолично прочитал рапорт Шмурло, потому что вспомнил эту фамилию в связи с диссидентскими тараканами и воспринял сигнал со всей присущей ему серьезностью. Во-вторых, заседание Политбюро насчет кандидатуры первого секретаря Краснодольского крайкома продолжалось непрерывно трое суток! Особенную твердость при этом выказал Мустафа Тарасович Раньше, все остальные время от времени падали в обморок и попадали в реанимацию по старости. В конце концов постановили решить вопрос путем перестрелки личных охранников, и еще с полдня в коридорах ЦК гремели выстрелы, а мелкая сошка с ужасом отсиживалась в кабинетах и туалетах, но и там, случалось, настигала ее нечаянная пуля, так что все ковры и дорожки пришлось сменить и отправить в общежитие для вождей развивающихся стран. Но вот последний из оставшихся в живых телохранитель (а принадлежал он как раз Мустафе Тарасовичу) на карачках вошел в зал заседаний и скончался у ног своего повелителя, так что товарищ Раньше победил в честной борьбе и утвердил своего ставленника.
А комиссия в Краснодольске выкопала мнимого Виктора Панкратовича прямо из могилы, и врачи подтвердили, что у настоящего Востромырдина должен быть шрам от аппендицита и след татуировки «Витя + Наташа». Был проведен и следственный эксперимент, в ходе которого два крепких чекиста восемь раз вытаскивали полковника Шмурло (он был как раз востромырдинской комплекции) из окна квартиры Виктора Панкратовича и уронили его всего один раз из восьми.
Немедленно в народе родился слух, что Востромырдина подвергли принудительному оживлению путем японского иглоукалывания, чтобы строго спросить, куда подевалось полторы тонны платины в дисках, а Виктор Панкратович несколько раз успешно убегал от своих мучителей и теперь скрывается на далекой таежной заимке под личиной знатного охотника Морковкина. Самое удивительное, что слухам этим отчасти поверила даже комиссия, и был отправлен военный вертолет, чтобы ракетным залпом уничтожить подозрительную заимку, но назад машина не вернулась. Экипаж вертолета был заочно награжден званиями Героев, а живой и невредимый охотник Морковкин - орденом Дружбы народов за меткую стрельбу влет.
Полковнику Шмурло, к его вящему ужасу, приказали денно и нощно следить за Анжелой Титовной, которая так умело прикидывалась вдовой, что чуть было не ввела органы в преступное заблуждение. Шмурло почувствовал, что один не потянет, и выпросил себе на подмогу капитана Дерябу. Предполагалось, что Виктор Панкратович инсценировал самоубийство, чтобы убежать за границу, а то и прямо в Израиль, ведь национальность у детдомовских определяли на глазок. Анжела же Титовна в силу своих широких материальных запросов, несомненно, подначивала мужа, и теперь он должен выйти с ней на связь.
Но самой Анжеле Титовне до срока ни о чем не говорили, чтобы не спугнуть. «Неудобно ведь, мальчики, что вы сутками у меня торчите!» - говорила мадам Востромырдина побратимам. Побратимы же потребовали у начальства дополнительных денежных средств или два ящика коньяка натурой с целью замаскировать слежку под обычную оргию.
Оргия в самом своем разгаре была неожиданно прервана несчастным случаем в системе водоснабжения и канализации крайкомовского дома: прямо в квартире Востромырдиных взял и лопнул стояк. Тут уж какая оргия, какие афинские ночи.
- И чего ты, полкан, суетишься? - недоумевал Степан Деряба. - Я вот под Джелалабадом трое суток в подземном арыке, кяриз называется, в засаде просидел, и то ничего.
- Я не могу в антисанитарных условиях, - сухо сказал полковник Шмурло, натыкал номер на кнопочном телефоне и потребовал немедленно прислать лучших специалистов на ликвидацию прорыва.
- Мальчики, мальчики, сделайте что-нибудь! - надрывалась Анжела Титовна. По мужу небось так не убивалась.
- А ты молчи! - велел Деряба и добавил с плохими словами: - Тоже мне, веселая вдова...
Лучшими специалистами по стоякам, радиаторам и вентилям в Краснодольске считались слесаря-сантехники Сережа Рыло и Саня Гидролизный. На обоих у Шмурло собралось полно материала, так как слесаря были не простые, с высшим образованием и делом этим занимались исключительно в знак своей социальной невостребованности при тоталитарном режиме. Пролетариям было совершенно ни к чему знать подробности личной жизни начальства, поэтому Анжеле Титовне приказали сидеть и не вылазить, когда они заявятся.
Действительно, и часу не прошло, как на лестничной площадке зазвенели ангельские гласы: то ли Иоганн Себастьян Бах, то ли Карл Хайнц Штокхаузен, кантата «Пение отроков» для пяти магнитофонов. Видно, Рыло и Гидролизного выдернули среди ночи из какого-то веселого застолья. Шмурло метнулся в коридор и установил в ванной подслушивающее устройство (а то эти черти покусятся, по своему обыкновению, на востромырдинский одеколон «Тед Лапидус», который полковнику и самому пригодится) и только после этого отворил дверь.
Безмерно хмельные водопроводчики были в строгих темно-серых бельгийских костюмах, в белых сорочках и при галстуках. Просторные адидасовские сумки были битком набиты.
Шмурло в своей скромной южнокорейской трикушке вдруг почувствовал себя бедным родственником и для вящего самоутверждения ткнул Гидролизному под нос служебное удостоверение.
- Аз же сотворю вы ловцы человеков, - прочитал Гидролизный и неопределенно хмыкнул. Полковник испуганно заглянул в документ: неужто и вправду там такое написано?
- Каковы масштабы аварии? - мягко поинтересовался Рыло.
- Хреначит, как из «града», - пояснил обстановку капитан Деряба. - Давайте, воины, в темпе.
Шмурло тем временем быстро изготовил пару подписок о неразглашении и предложил их слесарям. Сережа и Саня расписались, но с большим трудом. Деряба шмонал сумки и удивленно присвистывал, разглядывая незнакомые роскошные никелированные инструменты.
Расписавшись и передохнув («Давай-давай, на том свете отдохнем!» - торопил Деряба), слесаря сняли свои прекрасные костюмы, рубашки и галстуки, аккуратно повесив все это хозяйство на складные плечики, убрали костюмы в стенной шкаф и только после этого облачились в ярко-оранжевые нейлоновые комбинезоны и высокие ботинки. Мало того, пьяные негодяи напялили на свои затуманенные головы защитные каски с фонариками и проверили, как работают прикрепленные на рукавах «уоки-токи».
Полковник потряс тоже не больно-то свежей головой.
- Вы чего, на пик Коммунизма собрались?
- Не станете же вы отрицать, что здесь тоже своего рода пик Коммунизма? - спросил Рыло, застегивая последнюю кнопку.
Шмурло обвел взглядом обстановку и в душе согласился.
- Только чтобы это свое... в комнаты не совали! - предупредил он Сережу, поглядел на него и подумал: «Рыло и есть».
Гидролизный демонстративно потянул носом и определил:
- Финский черничный ликер и горилка с перцем.
Посоветовав не забываться, полковник с капитаном вернулись в залу и стали подкрепляться именно этими жидкостями, предоставив слесарей их судьбе. Но ненадолго - передатчик у полковника вскорости заработал, отреагировав на одно из ключевых слов:
- А я настаиваю, уважаемый Александр Ипполитович, что менять следует всю систему!
- Полноте, друг мой, вполне можно ограничиться только вот этим коленом. Воистину, Сергей Теодорович, вы максималист буквально во всем!
Несколько минут слесаря молчали и только лязгали своими диковинными приспособлениями. Потом Рыло поинтересовался у Гидролизного какими-то пролегоменами и долго язвил, придравшись к пустячной оговорке в ответе Александра Ипполитовича. Гидролизный же в долгу не остался и покрыл напарника крепенькой цитаткой из Витгенштейна. Шмурло эта цитатка тоже повергла в глубокое замешательство, так что пришлось выпить еще горилки. Потом разговор слесарей сделался совсем скучным и непонятным, и охранители устоев чуть не закемарили на диванчике.
- Хм, удивительный оптический эффект, Сергей Теодорович! Нет, вы вот отсюда поглядите.
- И в самом деле... Жуткое зрелище - руку словно отсекли... А если вот так попробовать?
- Э, нет, ошибаетесь, так ничего не выйдет. Именно тут, и ни на сантиметр в сторону... О, и плечи проходят! Толкуй теперь о четвертом измерении... Не знаю, как вы, Сергей Теодорович, а я полон решимости идти до конца, каким бы этот конец ни был. Что мы, в сущности, теряем? Мудрый не ищет приключений, но и не отказывается от них...
- Помилуйте, Александр Ипполитович, нельзя же вот так сразу. Я уже не говорю о том, что мы связаны, если хотите, определенными обязательствами...
- Я, право, не узнаю вас, Сергей Теодорович. Только что вы утверждали, что следует сменить систему. Так чего ж вам боле? К тому же воду мы перекрыли, авария практически устранена... Не будем же мы сами шпаклевать и красить, посягая тем самым на несвойственные нам прерогативы?
- Вы совершенно правы, любезный Александр Ипполитович, и я - не без некоторого, сознаюсь, колебания - охотно последую за вами... Но каков феномен! Вы думаете, это сделано сознательно?
- Ну не крысы же начертали эти знаки... Кстати, чертовски похоже на древнеирландское огамическое письмо... Ох, мнится мне, что последний литр был явно лишним, а как вы полагаете, друг мой?
- Где-то да, но оставлять его на потребу Копченому с Манюней было бы, согласитесь, прямым расточительством.
- Да, пожалуй, мы уже вышли из возраста этаких гусарских жестов. И ради бога, не употребляйте этого ужасного актерского «где-то». Где-то, как-то... Вы бы еще сказали «по большому счету». Кстати, не почтить вниманием этот причудливый флакон было бы не меньшим расточительством...
При этих словах полковник с криком: «До дикалона добрались, волки!» - сорвался с дивана и побежал в ванную.
Одеколона точно не было. Зато не было и никаких слесарей. Профессиональные причиндалы их также исчезли, только сиротливо валялся в углу гаечный ключ - семнадцать на четырнадцать. Отковыренные плитки французского кафеля были сложены аккуратным столбиком, все трубы бесстыдно обнажены, мраморная ванна кощунственно осквернена промасленной ветошью.
Полковник вылетел из квартиры, помчался вниз и долго терзал за грудки дежурного милиционера, но тот клялся кавказским здоровьем мамы, что пройти-то слесаря прошли по предварительному звонку, да и кто Рыло с Гидролизным не знает, э? А вот назад они не возвращались, и ни о каком сне на посту не может идти речь, потому что минут пять назад он докладывал на центральный пульт...
Взбешенный Шмурло вернулся в квартиру, поднял Дерябу и Анжелу Титовну, которые только-только прикорнули, и обвинил мнимую вдову в сговоре и пособничестве. Анжела Титовна плакала хмельными слезами и уверяла, что у нее уже два года никого нет, кроме самих полковника и капитана.
- Да чего ты, полкан, суетишься? - снова удивился Степан Деряба. - У меня в Лобиту из-под носа сам Жозе Матанга ушел, и то ничего...
- Ничего, ничего... Ты так в капитанах и помрешь, а у меня представление скоро! Ты знаешь, сколько на этих оглоедах статей висит? Гидролизный к тому же подписант...
- Кто?
- Да ты, ать-два, не поймешь все равно. Обожди, они, может, где в квартире затаились...
Квартира была большая, в ней бы и рота диверсантов запросто могла бы замаскироваться. Шмурло и Деряба бесшумно, на цыпочках, с пистолетами в руках произвели тщательный осмотр квартиры, причем Деряба в каждую комнату врывался с криком и прыжком, покалечил немало мебели и безделушек. Когда Деряба брал одну из кладовок, оттуда полетело облако моли, доведшее Анжелу Титовну до натуральной истерики. Наконец в рабочем кабинете Виктора Панкратовича на Дерябу кто-то кинулся, но это оказался всего лишь полковник Шмурло, и отделался полковник, на свое счастье, единственно добрым синяком во всю физиономию.
Делать нечего, военные люди вернулись в исходный пункт, то есть в ванную. Ванная тоже была немалая, в ней можно было устраивать разные интересные развлечения.
- Не под ванной же они сидят, - резонно заметил Альберт Шмурло, смазывая черты своего лица противосинячной мазью «Гепарин».
- Это ты, полкан, верно угадал, - сказал Степан Деряба и стал делать шаги то взад, то вперед, то в сторону, словно фотограф в поисках нужного ракурса. - Верно ты, полкан, сказал... Не под ванной... На кой дьявол им под ванной сидеть, когда вот она - широкая дорога!
...Степан Деряба верил в чудеса с детства, прошедшего в деревне Большая Молябуха Верхнеландеховского района. Видывал он и домового, лакавшего молочко из черепка, и даже хотел его погладить, на что домовой строго заметил: «Не балуй, оголец!» Видывал и то, как бабка Семеновна оборачивается черной свиньей (не надо, бывает, бывает еще на местах!). А однажды углядел и вовсе непонятное дело. Степан-восьмиклассник сидел на пригорке у дороги с воображулистой председательской дочкой и пытался лазить куда не надо, а у колодца возьми и остановись легковой автомобиль «Москвич-401», в девичестве «Опель Кадет». Из «Опеля» из «Кадета» вылез представительный мужчина, лысый и в теле. Мужчина прикрепил к колодезному тросу собственное резиновое ведро, набрал воды, а потом отвинтил пробку бензобака и зафуговал все ведро туда. Да второе, да третье! После чего сел и поехал себе, и в двигателе ничего не стреляло, даже дым из выхлопной трубы не шел. Юный Степан бросил свои притязания и задумался так крепко, что подруга обиделась и ушла.
Боевая биография Дерябы тоже изобиловала чудесами, поскольку до сих пор его руки, ноги и голова были на месте вопреки совершенно очевидным обстоятельствам. Так мудрено ли, что именно его наметанный острый глаз сумел обнаружить то, что прежде открылось лишь умудренным философией взорам исчезнувших слесарей?
Поняв, в чем дело, полковник государственной безопасности Шмурло аж задохнулся от гнева: какая все-таки природа падла! Она ведь награждает своими ценными подарками кого попало! Не смотрит на чины и воинские звания, игнорирует и надзорные функции!
Правда, удивительные слесаря отправились в путь, экипированные надлежащим образом, а полковник Шмурло и капитан Деряба - как были, в тапочках Виктора Панкратовича. На Шмурло хоть тренировочный костюм, а Степан вообще в исподнем солдатском белье и при пистолете.
- Бежим назад! - завопил полковник Шмурло, да и кто бы на его месте не завопил: оба очутились как бы на балконе без перил, вернее, на бетонной плите, выходящей из скалы или чего-то подобного, и находился этот балкон на страшной, едва ли не космической высоте, и открывалась оттуда картина, какую не со всякого самолета увидишь, - чуть ли не целая страна с лесами, реками, квадратами полей, дорогами, городами, морями, степями! Не хватало только красных да синих стрелок, обозначавших действия наших либо вражеских войск.
Шмурло обернулся назад и увидел, что никакого прохода нет - сплошной серый гранит. Он схватил Дерябу за руку. Деряба что-то кричал, но из-за свиста ветра слышно было плохо. Наконец Шмурло разобрал:
- Вернуться, полкан, всегда успеем! А вот слесарей надо задержать: я, когда командиром заставы был, двоих урок на территории Ирана два километра преследовал, пристрелил и обратно приволок, и то ничего!
Говоря это, Деряба бесстрашно склонялся с площадки и высматривал хищным глазом что-то внизу. Раздались треск и глухой удар - это оторвалась от ремня кобура с пистолетом, пригревшаяся под мышкой у капитана. Удар был такой сильный, что отколол кусок бетонной плиты. Обломок за компанию с табельным оружием полетел вниз, причем кобура давала бетону сто очков вперед. И там же, внизу, полковник Шмурло рассмотрел две крохотные оранжевые пушинки.
- «Макар» чуть плечо не сломал! Там, что ли, магнит внизу? - кричал Деряба. - Но слесаря могут, а мы что, лысые? А ну, делай как я!
И с этими словами прыгнул в бездну.
Нехорошо стало полковнику, но оставаться одному на такой высоте было еще хуже, поэтому он крепко зажмурился и с криком «Ура!» шагнул вперед.
Но только в полете сообразил, что кричит вовсе не «Ура!», а какое-то другое, совсем незнакомое слово.

Глава 5

«Хорошо погуляли! - пришло в голову Виктору Панкратовичу в самый момент пробуждения. - Только вот где же и с кем? То ли в охотничьем домике в Заозерске? Или у Долгоногова? И кто же это со мной рядом лежит - неужели баба? Того и гляди, тесть-покойник узнает, вот неприятностей будет...»
И окончательно проснулся по причине нелепости последнего рассуждения. Хотя именно здесь, в Замирье, оповестить покойника было в принципе возможно.
Тело, лежавшее рядом с листоранским королем, располагало грудью, в которой величина тягалась с упругостью. Виктор Панкратович потерял нить своих и без того хилых рассуждений и залюбовался соседкой по ложу. Красоту ее не портили ни цвет волос, ни тончайшая татуировка на сомкнутых веках. Охваченный эстетическим интересом, Востромырдин взялся за край одеяла и потянул...
- А-а-а! - в страшном ужасе закричал первый секретарь.
Не было, правда, под одеялом ни чешуйчатого рыбьего хвоста, ни мохноногости с копытами, но все же анатомия жительницы Замирья отличалась от привычной ему существенно. Да, с этими дамами только добром надо, иначе... Видимо, как раз отсюда брали свое начало страшные австралийские и нганасанские мифы о женщинах, которые в процессе любви губили самых сильных и смелых охотников...
Виктор Панкратович бросил быстрый взгляд на собственный телесный низ. Там, по счастью, было все на месте. Он еще раз заорал на всякий случай, чтобы соседка проснулась. Она и проснулась, разинула глаза, все поняла, прикрылась, обхватила голову государя своего, товарища короля, обеими руками и стала ее ласкать и миловать, приговаривая при этом всякие лестные для мужского достоинства слова, да такие убедительные, что Востромырдин даже ненадолго поверил и еще раз бросил взгляд на предмет восхваления. Но все было по-прежнему, как при Анжеле. Наложница не растерялась и сказала такую малоприличную ксиву:

Хорошо тому живется,
Кто....................
Он и..................
И.......... найдет!

Виктор Панкратович несколько даже утешился, устыдился своего страха и припомнил всякие потешные прибаутки на данный предмет. И тут же пришел ему на ум зеленый гребень вместо лысины. Он велел снова принести зеркало, и наложница тут же добыла таковое из-под подушки.
Виктор Панкратович с удовольствием отметил, что вчерашний загул не оставил на лице никаких следов. Гребень стал еще гуще и кучерявее. Но что-то все же было не так. Да, что-то не так. Он еще вчера это заметил, но хмель не позволил сообразить. Что-то не то с лицом. Это не его лицо. Точнее, не то лицо, которое он привык видеть в зеркале. В чем же дело? А вот в чем. Это лицо с предвыборного плаката. Лицо с фотографии. Зеркала здесь не дают зеркального отображения, а показывают прямо все как есть.
Только сейчас, впервые за сутки, Виктор Панкратович Востромырдин осознал весь ужас своего положения и ситуации в целом. Он здесь один, он здесь настолько одинок, что последний зэк в штрафном изоляторе старинной краснодольской следственной тюрьмы счастливей его. И все же нет полной уверенности, что это не проверка на лояльность. Говорят, что в ЦК иногда устраивают подобные проверки, чтобы возвысить человека или уж погубить его до конца.
- Повелитель позволит мне еще раз превратить ящерку в дракона? - промурлыкала наложница.
- Нет! - решительно сказал Виктор Панкратович и велел подать умыться, одеться и прочее. «Вот так, потверже с ними надо, - подумал он. - Не спрашивать же, где тут у них умывальник. Может, и умывальника никакого нет...»
Умывальника и не было. Вместо умывальника четверо дюжих слуг в пестрых балахонах унесли его на руках к бассейну, наполненному дымящейся жидкостью. Жидкость была бордового цвета. «Это конец, растворят», - решил Востромырдин и стал вырываться, в результате чего все-таки вырвался и полетел в бассейн. Но там был не кипяток и не кислота. Странная жидкость, прохладная и покалывающая, даже не приняла его целиком, а удержала на поверхности. Утонуть в здешнем бассейне нельзя было и по самому пьяному делу. Разве что мордой вниз. Тут Виктор Панкратович со всей возможной объективностью понял, что спятил. И сидел он вчера не за шикарным банкетным столом, обнимаючи графьев и князьев, а в компании товарищей по несчастью хлобыстал искусно утаенный от санитаров клей БФ в туалете психиатрического дома на улице имени атомного академика Курчатова. То, что он видит, - это одно, а на самом деле все совсем не так.
«Нужно нарушить дисциплину, - решил он. - Сотворить что-нибудь такое, чтобы санитары меня побили, связали и поставили укол. Тогда, возможно, я приду в себя».
Как задумал, так и сделал: не успели слуги-санитары по знаку монаршей длани вытащить короля из бассейна, как Гортоп Тридцать Девятый изо всех сил (а силы были, и сноровка детдомовская припомнилась) треснул одного в пестром балахоне промежду глаз. Тот повалился кулем. Трое оставшихся сами пали в ноги Виктору Панкратовичу:
- Пощади, повелитель! Твой раб оказался неловок, он будет наказан!
Тем временем девицы начали вытирать короля махровыми полотенцами. Он вырвался, побежал в угол, где стояла огромная и очень дорогая на вид ваза, с трудом приподнял ее и грохнул об стенку.
- Я всегда говорил, что у короля отменный вкус, - послышался голос канцлера Калидора. - Какая дикость - поставить вазу эпохи Бам в умывальной! Сколько раз я на это указывал, так нет, надо обязательно государя огорчить...
Осколки вазы исчезли в мгновение ока.
«Тебе, что ли, врезать? - подумал король, обмотался в простыню и подошел к Калидору. Но перед ним все-таки был старик. - Еще профессор какой-нибудь, светило, Анжела из Москвы выписала... А мне прописан щадящий режим... И это не ваза была, а бутыль с хлоркой...»
Неожиданно для себя Виктор Панкратович положил руку на плечо старика.
- Тяжко мне, Калидорыч, - сказал он. - Не могу я так больше, сейчас на стенки начну кидаться.
- Все верно, - согласился канцлер. - Владыке Листорана и положено с утра пораньше выместить дурное настроение на никчемных людях и предметах, чтобы перейти к делам без гнева и пристрастия. Ведал бы ты, что твой предшественник попервости вытворял! - и залился счастливым смехом.
Виктор Панкратович не стал выяснять подробностей, наверняка постыдных, и велел покормить себя. Заодно и опохмелиться бы неплохо...
Тут Калидор со всей решительностью заявил, что здесь, конечно, знают про обычай обитателей Мира якобы «лечиться» по утрам, но совершенно его не приемлют и считают главной причиной отсталости Мира по сравнению с Замирьем.
- Оно и так, - неожиданно легко согласился Виктор Панкратович, тем более что и потребности особой не было: здешнее спиртное, казалось, не оставляло ни малейших последствий в голове и желудке.
Короля споро снарядили в нежнейшие шелковые одежды, и он впервые подумал о галстуке с отвращением...
Местная обслуга, должно быть, хорошенько запомнила, какие блюда повелитель поглощал с удовольствием, а какие с негодованием отвергал, поэтому прыгающей икры птицы Шарах не было и в помине. Подавали крепкий синий бульон с плававшими в нем аппетитными мясными ягодами, седло летучей мыши под серебристым соусом и пирожные, в которых что-то жужжало. «Устрица тоже вот пищит», - вспомнил Виктор Панкратович. В продолжение всего завтрака старый канцлер стоял за правым плечом, давал рекомендации, делал весьма тактичные замечания и подбадривал королевский аппетит. Даже озвученные пирожные были отменно хороши, их начинка продолжала жужжать и в желудке, чем немало, по словам канцлера, способствовала пищеварению. Запито все это было кисленьким компотом из корешков.
Устройству здешних отхожих мест король также изрядно подивился: таким оно было простым, остроумным и гигиеничным, но описывать его здесь не стоит, потому что какой-нибудь хитрый японец может прочитать, запатентовать и внедрить, а мы с вами, как всегда, останемся на бобах.
«Ишь ты, и бумаги не надо!» - восхитился Виктор Панкратович еще раз, покидая заведение.
На выходе его почтительно дожидался канцлер, не замедливший сказать такую ксиву:

Хорошо тому живется,
Кто на двор сходил с утра:
Он не злится, не дерется
И кричит: «Ура! Ура!»

Ксива неожиданно привела короля в игривое настроение, и он подумал, что неплохо бы вернуться в койку, перекинуться там с давешней невольницей парой добрых слов...
Но канцлер придал своему лицу выражение государственной важности и молвил:
- Настал час, повелитель, посвятить тебя в главные тайны Замирья. Нам следует подняться в Башню Лесного Озера.
С этими словами почтенный муж вытащил из кафтана мелок и непосредственно на узорной стене провел несколько линий, образовавших прямоугольник. Потом толкнул прямоугольник рукой, и часть стены, обозначенная мелом, подалась внутрь, образуя дверь. За дверью было темно.
- Прости, государь, но мне придется следовать впереди, - сказал канцлер и шагнул в проход.
После некоторого колебания Виктор Панкратович двинулся за ним.
- Осторожнее, государь!
В руках Калидора синим огнем загорелся кристалл и осветил уходящие далеко-далеко вниз ступени.
- Ты же говорил - подняться? - только и мог произнести Востромырдин.
- Так мы и поднимемся! - убедил канцлер, и они начали спуск. Лестница была довольно узкой. Справа ступени обрывались в бездонную тьму, не огражденную никакими перилами.
- Порядочки у вас, черти нерусские! - пожаловался Виктор Панкратович. В ответ канцлер посоветовал держаться за стенку, что показалось Востромырдину довольно дерзким. Но вслух он ничего не сказал, словно боясь нарушить царившую здесь тишину. Только время от времени раздавался громкий шлепающий звук, как будто гигантская капля срывалась с огромной сосульки и падала в неохватную лужу. И с каждым шагом тьма становилась все глубже, а воздух все плотнее. - Далеко еще? - спросил Виктор Панкратович. Канцлер ответил, но король ничего не понял, потому что мера была незнакомая и непонятно к чему относилась - то ли ко времени, то ли к пространству. Востромырдин покорно следовал за тощей фигуркой и действительно придерживался на всякий случай за стену.
«Посадят в подвале на цепь, как Жилина и Костылина, - думал король, - и потребуют от советского правительства выкуп или прекратить помощь слаборазвитым странам. А все из-за меня! Нажрался, дурак, седуксену на ночь, не спалось, видите ли! Нет чтобы пробежку во дворе сделать! Как же они меня вытащили? Куда мильтон смотрел?»
В этот момент что-то скользкое мазнуло Востромырдина по лицу. Он взвизгнул и сам же подивился, откуда в таком большом и сильном теле взялся столь позорный звук.
- Государь, это хлюпики летают, они безвредные, - успокоил канцлер. - Вот когда у них брачный сезон будет, тогда держись, а сейчас ничего.
- А они большие, эти хлюпики? - поинтересовался Виктор Панкратович, чтобы сказать хоть что-нибудь и тем смягчить позор недавнего визга.
- Кому как, - загадочно ответил канцлер.
Спуск был бесконечным, и в зыбком синем свете Виктору Панкратовичу удалось разглядеть и хлюпика (он был такой противный, что даже говорить не хочется), и слабо светящуюся красным, словно бы тлеющую паутину странной и непривычной конфигурации, и даже Каменного Внука, о котором канцлер затеял рассказывать длинную и неинтересную для Востромырдина легенду. «Первым делом оборудую лифт, - подумал первый секретарь и словно бы забыл про Жилина и Костылина. - Пусть эти санитары лебедку крутят, нечего им прохлаждаться...»
- ...А как скушал, так тут же и окаменел! - закончил Калидор свое повествование про Каменного Внука. - Теперь же, государь, соблаговоли делать, как я!
Неожиданно справа возникла стена, а между стенами на высоте чуть больше человеческого роста был вмурован круглый металлический стержень наподобие турника. Канцлер прицепил светящийся кристалл на грудь, крепко ухватился за стержень обеими руками, подтянулся, сделал кувырок, обнажив белые тощие ноги, и пропал.
- Смелей, государь, смелей! - раздался ниоткуда его голос. - Только глаза закрой, а то ослепнешь...
Кувыркался Виктор Панкратович последний раз, пожалуй, в солдатах. Но так неловко было оставаться во тьме, что он безо всяких возражений нашарил трубу, зажмурился, крякнул, тоже подтянулся, превозмогая вес, и кое-как совершил кувырок.
Ничего вроде бы не изменилось, и Калидор с кристаллом снова шел впереди, только лестница пошла вверх, а пропасть оказалась с левой стороны. И, главное дело, Виктор Панкратович почувствовал в этих переменах некую логику.
Подниматься было не в пример тяжелее. «Уж тут-то могли бы насчет лифта распорядиться, - серчал Востромырдин. - Ладно хоть твари эти не летают, и вообще поуютней...»
А вскоре стало и вовсе хорошо. Виктор Панкратович, ведомый Калидором, оказался в круглой просторной башне. Сверху лился ровный неяркий свет. Король задрал голову. Башня высоко венчалась куполом из прозрачного материала, а над куполом, словно сквозь зеленый светофильтр, сияло солнце, нормальное солнце, а никакая не Макухха.
- Вот она, Башня Лесного Озера! - торжественно произнес канцлер. - Мы на самой границе твоего Мира, государь. Только не думай, что отсюда можно вернуться. От Мира нас отделяют несокрушимый листоранский хрусталь и толща воды. Впрочем, тебе все объяснят гораздо лучше моего...
Востромырдин огляделся. Стены башни были выложены из новенького или же свежеотшлифованного оранжевого кирпича. По кирпичам ползли вверх, по направлению к куполу, небольшие плоские золотистые жучки. Двигались жучки равномерно и даже образовывали при этом некий геометрический узор.
А посреди башни на каменном постаменте возвышалось изображение все той же щуковидной рыбы с ножом в зубах. Каждая чешуйка рыбы представляла собой бриллиант, соответствующим образом ограненный, глаза же были сделаны из большущих изумрудов. Жабры из чистого серебра, на всех зубах золотые коронки. Только нож подкачал. Размером он, правда, был с хороший меч, а рукоятка простая, блатная, набранная из разноцветной пластмассы.
- Сейчас, государь, - приговаривал канцлер, совершая какие-то непонятные приготовления. - Сейчас тебе возьмут и откроются сокровенные тайны. Вот только распишись здесь, они и откроются...
И протянул Виктору Панкратовичу свиток пергамента. Буквы на пергаменте походили, скорей, на знаки препинания и были разбросаны в беспорядке, но Востромырдин, к своему удивлению, сразу понял, что это стандартная расписка о неразглашении. Поэтому он без разговоров принял от Калидора черную палочку и украсил свиток своим автографом. Канцлер удовлетворенно крякнул, положил пергамент в стенную нишу и вынул из той же ниши два свертка ярко-красного шелка. Шелк он раскатал по полу, расположив полосы материи в виде буквы «Т». Потом вытащил из кармана горсть не то бобов, не то орехов и рассыпал их на шелке.
Тотчас же из-под купола донеслось хлопанье крыльев, и громадная - Виктор Панкратович даже метнулся в сторону - птица вроде пеликана или баклана грянула вниз. «Цып-цып-цып!» - соблазнял птицу канцлер своими бобами. Птица послушно поклевала, после чего у нее из перьев пошел бурый удушливый дым. Дым плотно окутал птицу, а когда развеялся, вместо баклана-пеликана оказался человек, и на вид он годился в деды даже старенькому Калидору. Длинный черный балахон патриарха украшали крошечные золотые черепа и косточки. Сплошь зеленая борода достигала колен. А лицо было мудрое и доброе - точь-в-точь как на портретах в крайкоме. Виктор Панкратович сразу же проникся доверием к бывшему пеликану или баклану, но выразил удивление, что столь почтенного человека держат на такой верхотуре и в перьях.
- А как иначе, государь? - возразил Калидор Экзантийский. - Разве в Мире не стерегут людей, владеющих важнейшими государственными тайнами? Даже если случится невероятное и в Башню Лесного Озера ворвутся враги, им достанется только безмозглая птица Шарах, причем самец, не могущий даже метать драгоценную икру... С тобой же поделится своими знаниями слава и гордость листоранской магии Эндустан Умудрившийся!
Эндустан Умудрившийся почтительно, но с достоинством поклонился королю, потом пригласил его проследовать к огромному столу возле стены, указал на большущее кресло, обитое чешуей, и сам сел в такое же, но после Виктора Панкратовича.
- А товарищ канцлер как же? - пожалел Востромырдин Калидора, стоящего поодаль.
- Есть вещи, о которых должно ведать лишь владыке Листорана, - глубоким басом сказал Эндустан. - Кроме того, Калидор склонен предпочитать вечным истинам сиюминутные интересы, как всякий государственный деятель...
- Тогда пусть в приемной посидит, - шепотом предложил Востромырдин. - Все-таки заслуженный человек.
- В этом нет нужды, - улыбнулся мудрец и щелкнул пальцами. Виктор Панкратович уже устал удивляться, но все равно разинул рот, когда уши канцлера отделились от головы и, соединившись между собой в страшную бабочку, полетели к столу.
Эндустан Умудрившийся аккуратно завернул чужие органы слуха в бархатную тряпочку, а хитрый канцлер живо приставил на место ушей ладони, так что Востромырдину пришлось погрозить кулаком. Калидора мудрец явно не жаловал - видимо, жизнь в птичьем обличье его не устраивала.
Для начала Эндустан задал королю несколько вопросов биографического характера, и Виктор Панкратович убедился, что ситуацией товарищ в общем владеет. Только тогда мудрец перешел к делу.
Честно говоря, примерно половины его речей Востромырдин просто-напросто не понял и пожалел, что заканчивал высшую партийную школу в Новосибирске, а не в Москве, - тогда-то наверняка понял бы все. Но переспрашивать и уточнять означало утратить авторитет.
Эндустан с ходу заявил, что никаких богов не существует, а если и существуют, так для простонародья. Нет и никогда не было ни листоранского бога Могуту, меняющего шаровары, как перчатки, ни осмеиваемых Топонима и Кветанции, нету верховного духа кирибеев Калям-Бубу, сотворившего свет из собственной поджелудочной железы; никогда не ходила по земле, орошая ее плодоносным молоком, Ваша - Мать всего сущего из верзильских преданий, а главный бог тетанийского пантеона Анжинер вовсе не побеждал ужасного морского дракона Матюшу, тем более что и сам дракон Матюша не настоящий дракон, а ядерная подводная лодка ВМС США «Си дрэгон», раздавленная глубинным давлением и выброшенная на побережье Тетании, и напрасно злонравные баратины утверждают, что белый свет помещается на реснице Полторакса, а порабощенные ими савейцы...
Виктор Панкратович слушал и согласно кивал. Он и сам как нельзя лучше развеивал религиозный дурман во вверенном ему крае и особенно люто гонял адвентистов седьмого дня, которых развелось видимо-невидимо. Одна семья даже укрылась от гнева Виктора Панкратовича в американском посольстве. Так что Востромырдин порадовался, что по месту нового назначения его встретило полное и всеобъемлющее торжество научного атеизма, но радость была недолгой.
На самом же деле, сказал Эндустан Умудрившийся, у истоков Мира и Замирья стоят не сомнительные вышеперечисленные боги, а подлинные Творцы - Шишел и Мышел. Откуда взялись сами Творцы, никто не знает, да и задумываться не стоит. Каждому из них мечталось сотворить свой собственный Мир, а материала было маловато. Долго-долго, в течение трех (а по некоторым источникам - и целых пяти) Вечностей собирали они космическую пыль, а собрав, смешали ее со своей кровью и сделали круглую лепешку. Когда лепешка засохла, Шишел и Мышел на двух ее сторонах устроили все сущее по своему разумению и заспорили, чья работа лучше. Чтобы разрешить спор, они поставили бывшую лепешку, а ныне диск, на ребро и сильно раскрутили на бесконечной поверхности Стола Вселенной. Когда раскрут кончится, диск упадет на одну из сторон и погибнут Мир либо Замирье. Победитель же даст проигравшему щелбана.
Виктор Панкратович попробовал возразить, что Земля - шар, и это неоднократно подтверждено наблюдениями советских и даже американских космонавтов. Кроме того, существует и веское доказательство в лице глобуса. Да, неожиданно согласился Эндустан, имеется и глобус Замирья, но это всего лишь математическая модель, принятая для удобства странствующих и путешествующих. Но, ведь если диск раскрутить как следует, он же будет казаться шаром, не так ли? Поэтому космонавты и видят шар. Правда, в силу некоторых особенностей небесной механики наблюдать они могут только поверхность своего Мира.
В Замирье же исследованиями космоса не занимаются, потому что и без того дел хватает. Только однажды предшественник Эндустана, Митродонт Сообразивший, сумел уговорить отважного барона Жулания Темофейского отправиться в промежзвездное путешествие внутри хрустального шара, придав ему для связи ванессу в маленьком хрустальном же шарике. С помощью сильных заклинаний волшебник поднял шар с бароном на высоту ста конных переходов, после чего заклинания на таком расстоянии утратили силу и барон вышел на орбиту. Прежде чем задохнуться, Жуланий успел увидеть очертания всех трех континентов Замирья, причем внезапно обострившееся зрение позволило ему даже разглядеть таможенные посты на листоранской границе и царящие там злоупотребления.
Возмущенный барон немедленно отправил вниз ванессу с докладом, и она благополучно приземлилась в заданном мудрецом районе. Поначалу ванесса докладывала все толком, а потом, по своему обыкновению, стала привирать и преувеличивать размеры взяток, получаемых таможенниками. Разгневанный Митродонт на полуслове отбросил пишущий стержень и грохнул кулаком по столу, призывая связную к объективности. От страха ванесса упала со стола и убилась. Тотчас же из ближайшего леса вышел страшный зверь дихотом и перекусил нервного мудреца ровно пополам, чем и положил конец здешней космической программе.
Таким образом, листоранцы узнали о том, как выглядит их с нами диск из космоса и какие мерзавцы угнездились в таможнях. Мерзавцев сурово покарали, а на конфискованные у них средства поставили памятник первому и единственному космонавту Замирья - из алюминия высокой чистоты. Так что если ванесса и преувеличивала, то не слишком. Существует, впрочем, предположение, что смельчак Жуланий вовсе не задохнулся, а совершил вынужденную посадку на поверхности Мира, где перебил своим смертоносным мечом всех динозавров. Но гипотеза эта возникла не в научных, а в рыцарских кругах, и веры ей мало...
Виктор Панкратович слушал всю эту ахинею с благоговейным ужасом. У него даже не повернулся язык заявить, что на самом деле СССР - родина космонавтики. «А не надо было на лекциях «Плейбой» листать, - терзался он. - Может, это все нам в закрытых материалах давали, а я прослушал». Из всех преподаваемых наук ему больше всего полюбилась политэкономия капитализма за свои четкие формулировки, особенно «деньги - товар - деньги-штрих». Правда, и тут были сомнения. «Откуда же деньги-штрих возьмутся, не пойду же я на барахолку торговать?» - думал он.
Между тем Эндустан перешел к описанию сходств и различий между Миром и Замирьем. В Мире господствовали точные науки, в Замирье они практически повсеместно были запрещены и даже преследовались по закону. «Мракобесы хреновы, - сказал себе Востромырдин, - феодалы долбаные». И точно, на континенте Северная Кабила, где располагался Листоран, царили исключительно феодальные порядки. «Значит, придется, минуя капитализм, одним решительным прыжком махнуть в царство свободы», - сообразил Виктор Панкратович.
Что происходило на двух других континентах - Южной Кабиле и Тетании, - толком никто не знал. Слухи, легенды, безответственные сплетни. Мореплавание в Замирье было чрезвычайно затруднено из-за каких-то рек с Рыхлой Водой, впадавших в Дикий Океан, а также невозможно было ориентироваться по звездам, которых тут сроду не видели. «Кстати, как раз ваш Мир нам звезды и застит!» - не преминул пожаловаться мудрец. В общем, получалось так, что даже Мир здешнему народу был более близок и знаком.
Да, как ни старались древние Творцы, Шишел и Мышел, разделить свои сферы влияния, связь между Миром и Замирьем существовала с незапамятных времен. Толщина диска, по позднейшим прикидкам Виктора Панкратовича, была километров двадцать, но далеко не везде. Известно, что вода дырочку найдет. Так, океаны обеих сторон соединялись между собой в нескольких местах (вот откуда американская подлодка-то взялась, ложный дракон!), промывала вода и сквозные пещеры. Существовало также несколько точек перехода, нарочито сделанных учеными то ли с той, то ли с этой стороны.
И с незапамятных же времен люди из Мира попадали в Замирье и наоборот. Тут-то и возникали мифы о богах и культурных героях. Нередко бывало так, что никчемный бродяга, каковы все жители Аронакса, желая утопиться и тем покончить свое позорное существование, выныривал где-нибудь в реке Тигр или Евфрат и основывал по недомыслию Вавилон или Ниневию.
Известен случай, когда некий певец, возлюбленная которого заблудилась в пещере, пошел ее искать, нашел в Замирье и даже пытался вывести, так что пришлось принять меры, зная присущую женщинам болтливость. Певца же уверили, что он сам во всем виноват, и отпустили домой, поскольку хорошие певцы везде редкость и везде малость тронутые.
Да и Листоран, согласно легенде, основал выходец из Мира - то ли Эмиль, то ли Эмелий. Этому Эмелию посчастливилось поймать ученую рыбу, сдуру выплывшую в Мир. Рыбе пришлось исполнять самые нелепые желания удачника. В конце концов рыба сообразила, что это непорядок, и переселила Эмелия с молодой женой знатного рода в Замирье, уверив его при том, что здесь-то как раз и находится искомое им Тридевятое Царство. Эмелий, натворив поначалу немало глупостей, все же сумел подчинить себе крошечную пограничную территорию, из которой впоследствии возник могучий Листоран. Жители его по свойственной им природной скромности стесняются такого происхождения и воздвигают памятники именно Рыбе, а не самому Эмелию, так как он прославился фантастической леностью, хотя и научил здешний народ катанию на печах.
Вероятно, в те же времена возник обычай воспитывать будущих владык Листорана в суровых условиях Мира. Подбирают их мудрецы по особым, лишь им ведомым признакам. Почему же для этой цели годятся только братья-близнецы и зачем надо губить одного из них, толком объяснить никто уже не может, но и нарушать исторически сложившиеся правила тоже никто не желает.
Континент Северная Кабила очертаниями своими частично накладывается на Европу, а частично на Африку. Как раз в точках перехода и возникали древние цивилизации. Но в Замирье знают о Мире гораздо больше, чем в Мире о Замирье, поскольку здешние жители с малых лет окружены магией и чародейством и ничему особенно не удивляются, разве что показать им фокус с магдебургскими полушариями: фокуснику хоть рот завяжи, хоть руки скрути, чтобы не волхвовал и волшебных пассов не делал, а кони разорвать эти полушария нипочем не могут! Мирские мудрецы тоже кое-что знают, но помалкивают, чтобы не прослыть безумцами. А в Замирье любой мальчишка может бодро рассказать о том, как при Фермопилах братья-маршалы Тимошенко и Березин наголову разбили непобедимого дотоле султана Саладина, о сокровищах древнего Агропрома и о том, как великий поэт Джамбул поразил в неравном поединке эрцгерцога Франца-Фердинанда, но и сам рухнул на снег, потому что из оврага в него выпустила отравленную стрелу Фанни Керн, которой он отказался посвятить педагогическую поэму Элиота «Мертвые души»...
«Да, неважно у вас разведочка-то работает! - порадовался Виктор Панкратович. - Все до кучи валят, не владеют информацией в полном объеме!»
Эндустан заметил его саркастическую усмешку и вдруг начал дословно цитировать целый абзац из ленинской работы «Как нам реорганизовать Рабкрин». Виктор Панкратович открыл было рот, но мудрец все испортил.
- Сервантес! - значительно сказал он и поднял палец.
«Хренантес! - мстительно подумал Востромырдин. - На тебя государство деньги тратило, а ты Митрофанушка!»
- Ты улыбаешься, государь, - укоризненно сказал Эндустан. - Да, я могу быть неточен, ибо знания мои несовершенны. Но ведь и в Мире сведения о нас весьма недостоверны. Взять хотя бы того носатого поэта из земли, похожей на сапог. Конечно, он выбрал не самую удачную точку перехода и не самого добросовестного проводника. Я понимаю, что тюремные подземелья Аронакса вовсе не приморский курорт, но все эти огненные реки, мороженые предатели... Где он такое видел? Общеизвестно, что предателей в Аронаксе вовсе не морозят, а без суда и следствия отправляют прямо на фарфалыгу... Нельзя же приносить здравый смысл в жертву поэтическому воображению!
- О чем это ты? - спросил Виктор Панкратович.
- О рукописи, которую мне любезно предоставил славнейший и ученейший муж Пико делла Мирандола. Ему иногда удавалось меня вызвать...
«Господи! - похолодел Востромырдин. - Вызвать, вызвать...» И тотчас же перед глазами его нарисовалась сцена из какого-то фильма ужасов: родная пятиконечная звезда, грубо намалеванная на каменном полу, и в центре, в пятиугольнике, появляется...
Взгляд мудреца был ледяным.
- Не вспоминай даже про себя об этом боге, государь, - сказал Эндустан. - Тем более что ты в него не веришь. Именно поэтому твоя бывшая страна - лучшее место для воспитания листоранских владык. Нам только короля-христианина не хватало!
И захохотал чудовищным басом, так что даже безухий канцлер вздрогнул.
- Есть предметы, которых даже нам с тобой лучше не касаться, - предупредил колдун возможные вопросы. - Так вот, мессир Мирандола познакомил меня с этим сочинением, и я убедился, что и самый гениальный выходец из Мира не в состоянии объективно описать Замирье и наоборот. Или вспомним рассказ про девочку, провалившуюся в нору... Я имею в виду эту детскую книжку...
- Буратино, что ли? - хрипло спросил Виктор Панкратович и тут же догадался: нет, не Буратино.
- Нет, не Буратино. Но там, впрочем, немало верного: и про гусеницу на грибе, и про кадриль... Только в нору она попала, преследуя отнюдь не кролика. Судя по описанию и манерам, это типичная беззубая тарара...
«Беззубой тарарой» дразнили в детдоме и самого Виктора Панкратовича, когда он возрастным порядком лишился молочных зубов, а гляди-ка - есть такая, оказывается!
А Эндустан Умудрившийся продолжал перечислять незнакомые Востромырдину имена и названия, и все-то у него выходили фантазеры либо злонамеренные брехуны.
- По слухам, лишь один из ваших сочинителей сумел довольно честно и подробно рассказать о Тетании, но наши собственные сведения об этом материке слишком туманны и противоречивы, чтобы делать какие-то выводы. Самое странное, что человек этот сам в Замирье не бывал и выуживал сведения о нем по крупицам из тысяч и тысяч томов, он даже ослеп... К счастью для обеих сторон, у нас и время-то течет по-разному: то согласно, а то как побежит-побежит! Да вот ты сам удостоверься!
С этими словами Эндустан начал крутить какую-то выходящую из стола рукоятку. По мере ее вращения башня стала как бы втягиваться в пол, а прозрачный купол, соответственно, приближаться. Виктор Панкратович понял, что башня вершиной своей и впрямь выходит в лесное озеро. То ли озеро было небольшое, то ли оптика тут давала такие искажения, но прямо над головой Востромырдина склонились голые ветви обыкновенных берез. «Рукой ведь подать, - подумал он. - Дам старику в лоб, разобью стекло и вынырну...»
Но ничего этого сделать он не успел, потому что в мгновение ока ветви взорвались и окутались зеленым пламенем - это пробились и раскрылись березовые листья. Какое-то время все было без изменений, потом листья начали стремительно желтеть и редеть, потом поверхность воды подернулась рябью, потом пошли белые мухи, потом воду заволокло сплошной зеленоватой пеленой, потом пелена потрескалась и пропала, а ветки вновь оделись зеленью...
«Зима-лето, зима-лето, - считал про себя Виктор Панкратович. - Вот меня уже в секретариат должны забрать... Вот я уже завотделом... Вот уже урна с прахом медленно приближается к Кремлевской стене, добрые люди кресла делят, а я тут торчу, как сыч на колу...»
И король даже застонал от бессильного отчаяния.
Мудрец, видно, понял его состояние и отпустил рукоятку. Она сама собой закрутилась в обратную сторону, и купол ушел куда положено.
...Бывает еще по недосмотру, что обитатели обеих сторон гостят друг у друга и некоторые даже состоят в кровном родстве, продолжал Эндустан. Обе Ойкумены связаны между собой и более таинственными узами. Например, если два человека лягут спать в одно время точно друг против друга на разных сторонах диска, они запросто могут поменяться снами, отчего и видится во сне всякая дрянь. Иногда менялись не только снами, но и местами. Такие бедняги попадали обычно на костер или в сумасшедший дом.
А подчас бывают происшествия и более трагические. Так, например, заурядная дискуссионная драка по поводу методов холодной обработки металла между листоранскими и аронакскими кузнецами, имевшая место на Красной неделе в трактире «Челюсть дихотома», повлекла за собой лиссабонское землетрясение; и наоборот, следствием октябрьского 1964 года Пленума ЦК КПСС явилась повальная эпидемия Ясной Холеры среди кирибеев-кочевников. Супружеская измена маркграфини Термидоры обернулась в Мире англо-бурской войной, а премьера чаплинского фильма «Золотая лихорадка» - катастрофическим наводнением в Баратинии.
Поэтому нечего и мечтать о том, чтобы установить между Миром и Замирьем регулярную связь - мало того, что асинхронность не позволит, так еще последствий не предугадаешь. В сущности, обе стороны земного диска враждебны друг другу, поскольку одной из них суждено погибнуть, а другой, согласно преданию, процвести...
«Так это выходит, что я предатель, изменник Родины, невозвращенец», - ужаснулся король. Нужно честно сказать, что желание не возвращаться у него однажды в жизни возникало - во время посещения мюнхенского варьете со стриптизом в составе дружественной делегации. А сейчас в государственной голове нечаянного монарха замелькали разные дельные мысли: опрокинуть это чертов диск с помощью направленных ядерных взрывов или путем поворота северных рек, чтобы самому погибнуть, но в песне смелых... призывом страстным...
Мысли эти настолько взволновали короля, что он покинул кресло и принялся ходить по залу взад-вперед - от канцлера к столу.
Эндустан снова угадал, в чем тут дело.
- Напрасно думаешь над этим, государь. Твой предшественник поначалу тоже убивался: финал кубка, финал кубка, вратаря какого-то все желал сменить, но потом смирился, приступил к монаршим обязанностям и возглавил несколько победоносных походов. Нипочем бы не выстоять нашей пехоте против конницы кирибеев, когда бы не придуманные им боевые клюшки, коими подсекали ноги вражеским лошадям. Ты же самой судьбой предназначен для власти, но таких ее вершин, как в Замирье, навряд ли бы достиг...
«И то верно, мне с этими волками не равняться», - грустно подумал Виктор Панкратович про свое бывшее начальство. И дерзкая дума осенила его внезапно: да кто они такие, чтобы мне, законному владыке Листорана, диктовать свои дурацкие указания? Да... Да во рту он их видал! (Виктор Панкратович уже и думать по-здешнему начал.) Да он сегодня же в ООН пошлет ноту протеста против ядерных взрывов, чтобы не тревожили священную листоранскую землю... Тут Востромырдин припомнил, что ООН, к сожалению, на той стороне. Ладно. Здесь можно начать новую жизнь. Никто не будет помыкать и шантажировать, не придется подписывать подсудные приказы и покрывать чужие грехи, с тревогой всматриваться в порядок подписей под некрологами... А с людьми он работать умеет. Он тут так все поставит, что соседи позавидуют. Он будет ездить по всему Замирью с дружественными визитами в открытом «ЗИЛе», охотиться на незнакомых зверей, любить лучших женщин, пить великолепные вина не с нужными людьми, а с кем душа пожелает, он будет прост и доступен для граждан...
- Так, так, государь! - похвалил колдун. - Верно, верно! Кто они тебе? Они тебя похоронили. Ты наш. Ты всегда был наш. Ты давно знал, что ты наш и непременно вернешься домой.
Так, так, думал Востромырдин. Верно, верно. То-то меня все с души воротило там жить: и то не так, и это не этак. Вот в чем все дело. Я там был все равно что по ошибке и никому ничего не должен...
Он продолжал маршировать взад-вперед. Потом остановился, чтобы провозгласить нечто важное, да осекся: до него дошло, что все это время по стенам двигались какие-то гибкие шланги, каждый из которых заканчивался прозрачной линзой. Линзы как бы следили за каждым шагом короля.
- Что это? - грозно спросил Востромырдин.
- Ах это... - пожал плечами Эндустан. - Это, надо тебе знать, самоцветы-охранники. Они отводят от августейшей особы любые злоумышления. Если на тебя, паче чаяния, бросится изменник с кинжалом, так тут же, на месте, и упадет, сраженный магическим лучом. Они, эти камни, во дворце повсюду, так что твоя жизнь вне всякой опасности...
«Чеши, чеши, старый черт! - злобно мыслил Виктор Панкратович. - А я-то уши развесил, тоже хорош гусь! Слушал этот бред, ладно, сам не ляпнул чего-нибудь, хотя он меня явно провоцировал... Конечно, это проверка: понаставили везде японских скрытых камер и ждут, что я склонюсь к измене! Наши небось сидят и хохочут надо мной в этих идиотских шароварах и сапогах! Не член ЦК, а Портос какой-то или король Махендра... Ох, а я же еще с этой шалавой переночевал... Теперь придется каждым шагом своим, всей жизнью доказывать, что не купился и не прельстился... Баба - вздор, простят, а вот если бы я что думал, ляпнул! Что же я сказать-то собирался, идиот? Это же шестьдесят четвертая! Жесток, жесток секретариат, да ведь с нами иначе и нельзя...»
- Ну вот что, - сказал он решительно. - По этому вопросу подготовить кратенький рефератик, страничек этак на двести, в трех экземплярах, и утром подать мне («Посиди, посиди, мымра ученая! Другой раз врать не будешь!»). Товарищу канцлеру вернуть уши немедленно! («С ним договориться можно, он мужик исполнительный. А этот, зараза, академик Сахаров нашелся!») А сам изволь обратно в перья и к себе, на насест! Распустились тут, едрена-зелена... Мы тоже в государственных тайнах кое-что понимаем!
Он чуть было не похвастался покойником тестем, но вовремя удержался. Эндустан Умудрившийся несколько офонарел от такой перемены, но покорно вернулся на посадочный знак, сгорбился, оперился и полетел на место постоянной дислокации. Уши канцлера совершенно самостоятельно вывернулись из бархата и снова, будто бабочка, устремились к хозяину.
- Ты суров, но справедлив, государь, - заметил обрадованный воссоединением канцлер. - Нельзя ученым людям потачку давать: сейчас на шею сядут и ножки свесят. Они, видишь ли, чародеи наши, от жизни у себя в башнях оторвались, ничего не соображают. Правильно ты его трактовал. Я даже рад, что ничего не слышал, у меня от его речей голова болит.
- И ведь даже икру, подлец, метать не может! - воскликнул Виктор Панкратович.
- Не может, государь! - засмеялся Калидор Экзантийский.
Очень довольные согласием, они покинули башню и проделали давешний путь над пропастью в подземелье. На этот раз большую часть дороги пришлось подниматься, но Виктор Панкратович, казалось, не замечал усталости. Только что он избежал великой опасности - он, почти полномочный представитель ЦК в этой дикой и варварской стране. Он вовремя среагировал, оперативно пресек вражескую пропаганду и агитацию. Теперь он все тут приведет в соответствие с директивами.
Плотно пообедав - или уже поужинав, - он велел гнать в шею всех развратных девиц, что и было с недоумением исполнено. Да, во всех королевских покоях были эти самые штуки, надо ухо держать востро. Канцлер Калидор быстро сообразил, что король желает всех поставить на место, и старался, чтобы его собственное место было как можно повыше. Потом Виктор Панкратович вызвал пред свои очи начальника стражи Тубарета Асрамического, своего вчерашнего собутыльника, и долго распекал его за тут же выдуманное нарушение формы одежды. Бравый усач тоже все понял и приуныл, пообещав усилить бдительность. Король в ходе выволочки неосторожно помянул по-русски Тубаретову матушку, отчего немедленно раскололась каменная столешница, а сам Тубарет втянул голову в могучие плечи, ожидая горшей участи, но государь сменил гнев на милость и даже хватил с ним на сон грядущий стопочку полюбившегося напитка, и Тубарет удивлялся, почему для этого надо прятаться за шторой.
Цели были ясны, задачи определены. Перед тем как удалиться в свою холостяцкую опочивальню, Виктор Панкратович призвал к себе придворного портного и долго объяснял ему, что такое галстук и как должны выглядеть три составные части костюма-тройки.

Глава 6

Внизу все оказалось не так, как виделось сверху: скала, с которой отважно прыгнули полковник и капитан, нависала над их головами и находилась по отношению к земле под углом градусов в сорок пять. Можно было разглядеть даже окаянный балкончик без перил.
- Как же мы не разбились? - спросил Шмурло.
Деряба пожал плечами.
- Не судьба, - объяснил он. - У вас в конторе что-нибудь про восходящие воздушные потоки слышали?
- А назад-то как? - не унимался Шмурло.
Вместо ответа Деряба подпрыгнул и замахал руками, надеясь взлететь. Потом повторил попытку.
- Система «ниппель», - сказал он, так и не полетев. - Я-то думал, как сюда, так и обратно.
- Думал, думал, - проворчал полковник. - Попали неведомо куда... без денег, без документов, без оружия...
- Да, «макара»-то жалко, - согласился Деряба. - Он, понимаешь, как гиря стал, чуть меня не утянул... Айда поищем, может, не расплющился. Ну, полкан, вернемся мы без слесарей - как объясняться будем? Мне-то все равно, а у тебя представление скоро. Ха, вот они, ихние ботиночки!
- Ты по-какому это говоришь? - тихо и с ужасом спросил полковник.
- Тум-тум? - не понял капитан.
- Зам тум-тум, кан потерянь? - спросил полковник.
Они поглядели друг на друга с недоверием, переходящим в ненависть. «Вот ты и открылся, гад!» - подумал Степан Деряба, а вслух сказал:
- Дун кан ортобех, сочара!
- Бим сочара! - парировал полковник и сделал шаг назад.
Деряба подумал и почесал белые кальсоны.
- Кулдык, - надумал он наконец. - Двисти тум - двисти дрюм. Рыло си Гидролизный ва-ва така утартан. Бабака, полкан! Калан десанта неа бултых!
- С тобой-то как раз и пропадешь, - ответил Шмурло на неведомом, но хорошо понятном языке. - Лезет, понимаешь, куда не просят.
- Ты бы спасибо сказал, что здесь не зима, - укорил Деряба. - В общем, решение было оперативное, но не до конца продуманное. Слесаря пьянее нас, и то пошли с полной боевой выкладкой. Кстати, следы-то!
На сером грунте, кое-где поросшем совершенно черной травой, тут и там виднелись рубчатые отпечатки роскошных слесарских ботинок.
- Осматривались, - определил Деряба. - Пора бы и нам сориентироваться на месте, заодно и «Макара» поискать.
Он поглядел на небо. Небо было серое - не затянутое тучами, а просто серое, низкое, какое бывает на Крайнем Севере и в районах, к нему приравненных. Посреди неба помещалось здешнее солнце, белое, как лампа дневного света.
- Макухха! - кивнул полковник на светило. - Стой, откуда мы этих слов нахватались?
- Жить захочешь - любой язык выучишь, - неопределенно отговорился капитан. - Гипноз какой-нибудь.
- Как же гипноз, когда мы никого подозрительного еще не видели? - не поверил Шмурло.
- И хорошо, что не видели, - сказал Деряба. - Мы с тобой, полкан, должно быть, зомби. Ты же всякие спецпроверки проходил? Проходил. Я тоже. Вот они нам этот язык в головы и вложили.
- Кто - они?
- Твое начальство, не мое. Да ты под ноги-то поглядывай, поглядывай!
Поглядывание под ноги дало-таки результат. Сам пистолет, правда, не нашли, зато нашли место, куда он упал. Упала же кобура с такой силой, что от нее в земле осталась только дырка соответствующей конфигурации. Деряба стал разгребать руками податливый грунт, но скоро убедился, что провалилось его личное оружие очень и очень глубоко. Капитан отряхнулся и пошабашил.
- Я и голыми руками управлюсь - мало не покажется. А мы пойдем по следам слесарей. Догонять на всякий случай не будем: мало ли на кого они напорются здесь, а мы остережемся. Они у нас будут и преследуемые, и боевое охранение разом.
- Степан, - жалобно простонал Шмурло. - Ты хоть отдаешь себе отчет, куда мы попали?
- А куда надо, туда и попали! - уверенно сказал Деряба. - Ты, полкан, белого света не видел. Много на земле странных мест, оглянешься - батюшки, не на Марс ли меня занесло, из самолета-то не видно, куда сбрасывают.
- Самолеты на Марс не летают, - с глубочайшей убежденностью заявил полковник.
- Так тебе и сказали, что летают! Летают, наверное, втихушку, базы там есть, опорные пункты... Вот попал я однажды - случайно, заметь, - на одну точку. Завязывают мне глаза медицинским бинтом...
Полковник Шмурло на всякий случай заткнул уши, чтобы не узнать лишней секретной информации, а когда разоткнул, Деряба уже закончил преступный свой рассказ:
- ...и рожа вся зеленая, и вместо рук прутики. Вот так-то, а ты - Марс, Марс...
- Кулдык, - сказал Шмурло. - Ладно. Куда идти-то?
- Да они вроде вон в тот лесок направились. Не нравится мне этот лесок, мы в него сторожко пойдем: ты впереди, а я сбоку. Нехороший какой лесок - стволы белые, листья черные... И птицы не поют...
- Сейчас тебе соловьи с воробьями прилетят, - ядовито заметил Шмурло.
- А ты ножа не взял? - с надеждой спросил Деряба.
- Взял! - неожиданно согласился Шмурло, но показал вовсе не на нож, а на себя самого.
Деряба только развел руками.
На подходе к лесу Шмурло заартачился идти вперед, хотя под ногами была хорошо протоптанная дорожка.
- Чего боишься? Я же сбоку прикрывать буду, - уговаривал Деряба. - Слесаря тут спокойно прошли, а вот и колея! Да, тут телега ехала запряженная, копыта какие-то странные только... Что-то они тяжелое везли...
- Кто вез, слесаря, что ли?
- Нет, еще раньше. Ихние-то следы сверху, по копытам. Рыло с Гидролизным прошли, а ты...
Правда, назвать Шмурло боевым офицером у капитана язык не повернулся. Деряба наклонился и ребром ладони перебил ствол небольшого деревца.
- Смотри ты, теплое какое, почти горячее, - говорил он, очищая ствол от веток с черными листьями. Не темные были листья, а натурально черные, как будто вырезанные из черной бумаги для фотоматериалов. - Вот и стяжок готов! - Деряба помахал дубинкой в воздухе, разгоняя вероятного противника.
Полковник Шмурло тоже захотел вооружиться стяжком и сам затеялся рубить рукой деревце. Деряба похохатывал, потом ему это зрелище надоело, он отстранил полковника, сам все сделал и посоветовал спутнику во время боевых действий держаться от него, Дерябы, как можно подальше.
- Вот у нас в училище преподавал бывший японец, - рассказывал капитан. Но Шмурло снова заткнул уши: он не хотел слушать о тяжких телесных повреждениях, самым скромным из которых Деряба полагал перелом основания черепа.
Подпираясь стяжками, они двинулись по лесной дороге, причем капитан, как и обещал, двигался позади, в кустах вдоль обочины. Шагать в тапочках без задников было тяжело.
- Ничего, - утешал Деряба. - Кого встретим, того и разуем. Ты когда-нибудь в ичигах ходил? Курева ты, конечно, тоже не взял...
- Ты зато много взял, - резонно огрызнулся Шмурло. - И курево, и аптечку первой помощи... У слесарей-то в сумках, должно быть, все есть, они-то шли с заранее обдуманными намерениями...
- Поделятся, - бодро сказал Деряба. - Все же и они советские люди, хоть и с заскоками.
Впереди раздался треск. Деряба нагнал полковника и утянул его к себе в кусты. Оба замерли в ожидании.
На дорожке показалась какая-то темная масса, передвигавшаяся довольно шустро. Вскорости она поравнялась с героями. В сущности, это была обыкновенная пол-литровая бутылка, только очень большая, живая и на шести ногах. Тварюга тихо подвывала, словно и вправду ветер гудел в бутылочном горлышке. Сквозь бока просвечивали внутренности, так что зрелище было еще то. Пройдя чуть вперед по дорожке, чудовище замерло и стало разворачивать горлышко вправо, туда, где таились Шмурло и Деряба.
- Вон там у него глаза, - шептал капитан. - Бей по левому, а я по правому...
- А вон там у него зубы, - шепотом же отвечал Шмурло и как бы в доказательство застучал своими.
То ли оно их вынюхало, то ли услышало стук, только развернулось и потрюхало не спеша прямиком в кусты. Капитан и полковник отпрянули друг от друга, и кошмарная голова-горлышко оказалась как раз между ними. По бокам головы болтались на тоненьких стебельках глаза вроде коровьих.
Тощий Деряба не привлекал, и хищник попробовал вцепиться в живот полковнику. Но полковнику стало жаль живота своего, он закричал и обрушился всей тяжестью на голову, пригнув ее к самой земле. Хвостик у чудовища, на горе ему, был поросячий, хорошим хвостом оно бы их поубивало, так что Дерябе хватило и времени на раздумье, и места на размах. Никогда и никого в жизни капитан не бил так сильно. Стяжок разломился пополам, но и шея тварюги была перебита. Дрожь пробежала по огромному телу, лапы беспомощно разъехались, сгребая дерн, брюхо глухо стукнулось о землю.
Шмурло на всякий случай подержал еще голову, потом поднялся, отряхивая пыль и мусор с трико. Белая исподняя рубаха Дерябы насквозь промокла.
- Молодец, Алик, - хрипло сказал капитан. - Хорошо сработал. Не ожидал.
И тут Шмурло разрыдался. Всю жизнь, такую любимую и ценимую им, он проборолся с врагом воображаемым, им же самим и выдуманным, со всеми этими вежливыми болтунами, каменными баптистами, мнимыми подпольщиками и явными анекдотчиками, любой из которых мог противопоставить ему в лучшем случае презрительное молчание, всю жизнь он чувствовал, что за его, Шмурло, спиной стоит неодолимая сила, а теперь он ощутил себя совершенно беспомощным в этом черно-белом мире, полном, как оказалось, враждебной мощи, такой же страшной, как и та, которой он прослужил столько лет и дослужился аж до полковника.
Капитан устало опустился на бочковидную лапу тварюги.
- Закурить бы, - пожаловался он и почувствовал, как чудовищные мышцы мертвого зверя начинают обмякать. Деряба от греха подальше вскочил: не оживет ли?
Но бутылочное чудовище не ожило. В прозрачном брюхе у него громко заурчало и стало видно, как ходят ходуном, переплетаясь и лопаясь, кишки, подобные пожарным рукавам, как растворяется на глазах все еще пульсирующее сердце, как рассыпаются в прах толстые кости. Наконец тварь в последний раз дернулась, извергая из пасти мощный поток буро-зеленой жидкости, и стала хиреть и съеживаться, будто проколотый баллон.
- Это нам, полкан, повезло, - сказал капитан. - Другой раз не повезет. Без оружия нам хана. Отойдем-ка на всякий случай, вдруг эта дрянь ядовитая.
Они постояли в сторонке, и плечи полковника все еще содрогались от рыданий.
- Вот такая она, жизнь, и есть! - подвел итог всему капитан Деряба.

Глава 7

Товарищ заведующий международным отделом ЦК КПСС! Первый секретарь Листоранского краевого комитета партии Востромырдин Виктор Панкратович приступил к исполнению своих обязанностей!
Виктор Панкратович стоял навытяжку перед мнимым начальством и подробно рассказывал о том, как устроился на новом месте, какие многочисленные трудности встретил и как намеревается данные трудности преодолеть. «Плевать, - думал он. - Язык не отсохнет, шея не переломится, а блюсти себя никогда не помешает». Наконец-то на Гортопе Тридцать Девятом был более или менее нормальный костюм.
Проводя большую часть жизни на фоне черно-белой природы, жители Замирья, даже самые бедные, одевались подчеркнуто пестро, поэтому найти подходящий материал было нелегко. Попадалось, правда, что-то вроде черного коверкота, но канцлер уперся: «Государь, у нас в черное рядится только тот, кто на Синей неделе с тещей посчитаться решил, люди еще чего подумают...» Все остальные ткани были такие яркие, словно красили их не в феодальном Листоране, а в самой что ни на есть постиндустриальной Японии. В некрашеной же холстине щеголяли одни рабы да разбойники с больших дорог - так легче прятаться. Пришлось вызвать ткачей и красильщиков и долго-долго им объяснять, что нужен строгий темно-серый цвет. Красильщики с ткачами постарались, но задачу поняли не до конца: ихний темно-серый все равно получился вызывающе ярким, да еще с золотой нитью, образующей всякие легкомысленные узоры. Виктор Панкратович вздохнул и согласился: в конце концов, и национальным традициям дань, и приличие соблюдено.
Лацканы у пиджака вышли широченные, по моде пятидесятых годов, и по той же моде портной напихал в плечи такое количество ваты, что и без того монументальная фигура Востромырдина стала совсем квадратной. Брюки по своей ширине стремились к привычным здесь шароварам; к тому же испортили не одну их пару, пытаясь загладить складки: никаких утюгов в Листоране не знали и знать не хотели («Мыслимое ли дело, государь, такую тяжесть - да жене в руки? Лучше сразу в омут головой!»). Впрочем, жилет не вызывал никаких нареканий и затруднений - просто короткий камзол без рукавов, и все дела. Рубашка и галстук напоминали о курортном сезоне, но выглядели все-таки неплохо. Тяжело было с обувью: здешние сапожники еще не дошли до идеи левого и правого ботинка, тачали на некую абстрактную ногу вообще, а дальше сам разнашивай.
Решил тряхнуть стариной и лично король: проходя действительную службу в армии, он, как и многие, навострился мастерить всякие дембельские штучки из латуни. Конфисковав у одной из придворных дам брошь с эмалью подходящей расцветки, Виктор Панкратович, высунув язык от усердия, выпилил из нее некое подобие депутатского значка, коим украсил пиджак.
Некоторое время король сомневался, поймут ли в международном отделе его рапорт на чужом языке, но потом решил, что иначе его бы и не послали и должны еще теперь приплачивать за знание языка, так положено.
От костюма перешли к интерьеру. Задано уж было работы и краснодеревщикам, чтобы соорудили стол просторный, со множеством ящиков и без финтифлюшек, а то они сначала приволокли такое раззолоченное чудовище, за которым в Кремле договоры о дружбе и добрососедстве подписывают, а это попахивает личной нескромностью. Кресло сгодилось местное, только чехлом задрапировали, чтобы скрыть фаллическую символику. Краснодеревщики были ребята ушлые и сообразительные. Они даже выточили по эскизу Виктора Панкратовича несколько телефонов, да так умело, что у них и трубки поднимались, и диски вращались, а в некоторых так даже и голоса раздавались - правда, это было, увы, не московское руководство, а какая-то местная нечисть.
Над столом положено было висеть непременному портрету, и вот тут-то король принял муки-мученические. Он приказал искать повсюду живописца со справкой, что имеет право изображать вождей. Искали крепко, троих даже замучили совсем, домогаясь неведомой справки, так что пришлось вмешаться самому Виктору Панкратовичу и, не пожалев денег, выписать из-за границы гениального, судя по расценкам, мастера. Гениальный-то он был гениальный, но, подобно великому Эль Греко, страдал каким-то дефектом зрения, и Владимир Ильич, срисованный с партбилета, получился у него еще страшнее того, что красуется на Доме культуры шахтеров Ирша-Бородинского разреза. «Ладно, - махнул рукой Востромырдин. - В Улан-Баторе тоже стоит - чистый монгол. Может, они по телевизору и не разглядят, что глаза фиолетовые и без зрачков».
Со вторым портретом было еще тошнее, потому что на словах и в Мире-то зарубежному человеку невозможно толком объяснить, как выглядит Юрий Владимирович Андропов, если нет под рукой фотографии.
Виктор Панкратович призвал на подмогу канцлера и начальника стражи: разговаривать с представителями творческой интеллигенции ему всегда было нелегко, если под рукой не оказывалось Авнюкова или идеологини Чучеловой. Художник был худой, с безумными глазами, он то и дело доставал из-за пазухи золотой гребешок, расчесывал надвое синюю бороду, а потом прокладывал в голове прямой пробор, после чего извлекал из гребешка зазевавшихся насекомых и отпускал по-хорошему. Начальник стражи выразительно показывал мастеру кисти кинжал с кастетом, канцлеру же приходилось удерживать вояку, напоминая ему о затраченных на художника суммах.
- Ну вот ты представь, - говорил живописцу Востромырдин. - Он с четырнадцатого года. В партии с двадцати пяти лет. Окончил техникум водного транспорта...
- О-о-о! - завыл художник и со страшной быстротой стал изображать на картоне бушующее море.
- Он в очках, - продолжал между тем Виктор Панкратович. - В тридцать восьмом - сороковом годах - первый секретарь Ярославского обкома ВЛКСМ. Представляешь теперь?
Художник действительно был великолепный, с буйным воображением, как у Босха, но и он не мог себе представить, что в городе Ярославле существует обком комсомола.
- Экая же ты бестолочь, - огорчился Виктор Панкратович. - Вы, что ли, все, художники, такие? Или ты абстракцию рисуешь? Я вам сколько раз говорил - смелее изображайте трудовой подвиг нефтяников и гидростроителей, а вы что малюете? Опять голых баб?
Художник заискивающе улыбнулся, сделал несколько росчерков и протянул королю лист бумаги, на котором и вправду было ню.
- Потом он был вторым секретарем Петрозаводского горкома партии, потом в Карело-Финской ССР, а после его взяли в аппарат ЦК, соображаешь?
Художник быстро-быстро закивал, еще быстрее того заработал и представил Виктору Панкратовичу довольно странный рисунок: двуглавая змея с рогами изо всех сил давит человек пять, причем у каждого вместо пальцев ножи.
- Разве так выглядит аппарат? - укоризненно сказал король, а рисунок-то на всякий случай разорвал на мелкие клочки. Художник заплакал. - Обидчивые какие! - воскликнул Востромырдин. - Но слушай дальше. Взгляд у него строгий, да и понятно - сколько лет органы возглавлял...
Тубарет кашлянул.
- Мы тут все мужчины, государь, - пробасил он. - Да только слово это нехорошее, не при женщинах будь сказано. Ты не обижайся, так этикет требует: не нами заведено, не нами и кончится... Да чего там возглавлять? Бывает, конечно, что человек вместо головы этим местом думает, но это по молодости, а потом проходит...
- Ты на что намекаешь? - нахмурился король и объяснил, что представляют из себя органы государственной безопасности.
- А-а, так бы и сказал! - захохотал Тубарет и на радостях отвесил художнику добрую затрещину. - Ты про тайную стражу толкуешь! Точно, кличут их у нас этим словом, только они крепко обижаются: простолюдинам язык вырезают, да и приличному человеку напакостить могут... Мы ихнего начальника, графа Ливорверта, тебе еще не представили, он сейчас в Альбумине с ересью борется: там какие-то дураки до паровой машины додумались. Вот когда приедет...
- А когда приедет, - строго сказал король, - передайте ему, чтобы не смел подниматься над партией... Ну да я вам потом объясню.
- Так, так, повелитель, - закивал канцлер Калидор. - Я тебя все равно понял. Нет, мы ему много воли не даем - так, зарезать кого-нибудь...
- Так он, может, у вас и ленинские нормы нарушает? - забеспокоился Виктор Панкратович.
Канцлер и Тубарет удивились таким странным ограничениям, и король с тоской подумал, что дел тут - неподнятая целина, что придется начинать с самого начала, с самого детства на Волге или даже с дружбы великой и трогательной, плодом которой стал известный призрак, или еще раньше, с восстания Спартака (при том Востромырдину припомнился фильм «Клеопатра»), с происхождения семьи, религии и частной собственности, а под рукой ни литературы, ни пособий, ни квалифицированных лекторов...
Канцлер, как бы устыдясь незнания ленинских норм, перевел разговор на предыдущую тему:
- Ты бы не мучился с ним, пожалел себя, государь. На то есть особое средство, его как раз художники употребляют, оттого и странные такие. Это растение, закадычный корешок называется. Он его заложит за кадык и уснет, а во сне увидит Мир и, проснувшись, все в точности воспроизведет. Может, и этого твоего желанного узрит - не знаю, кто уж он тебе, что так переживаешь...
- Да? Переживаешь? Семидесятилетие его скоро, а у меня тут еще конь не валялся! Ни наглядности, ни отчетности... Ладно, пусть идет, корешок свой употребляет, но чтобы к...
А к какому сроку? Виктор Панкратович впервые задумался над вопросом летосчисления. Совпадает, не совпадает... У мусульман вроде вообще пятнадцатый век... Да что же я тут творю? До сих пор из дворца носу не казал, на местах не бываю, оперативных сводок не получаю...
- Как это понимать? - напустился Виктор Панкратович на канцлера. Тот забоялся, затряс полузеленой бородой, потом, когда король разъяснил причину своего недовольства, облегченно вздохнул.
- Так ты же, государь, и не требовал. На то у нас Неписаный Закон имеется.
И трижды хлопнул в ладоши. Не мешкая два силача принесли очень солидных размеров книгу в кожаном переплете с металлическими накладками. На переплете золотом вытеснен герб - все та же рыба с ножом в зубах. Плотные страницы были чисты.
Король вопросительно взглянул на канцлера.
Калидор кивнул:
- По страничке-то пальчиком, пальчиком води, твое Величество. Сперва справа налево, потом слева направо. Потом опять справа налево, потом опять слева направо. Пока не начитаешься вдоволь.
Виктор Панкратович хмыкнул, но послушался и стал водить по пергаменту пальцем, вроде как малограмотный. Под пальцем, точно, стали возникать значки, косые, кривые, но понятные. Король не без интереса прочитал о том, что барон Поромон Скетальский велел с утра пораньше выпороть старшего сына, осмелившегося прилюдно примерить отцовский студер, что в полдень у озера Тардык хуторянин Боля наблюдал схватку двух гавриков за сферы влияния (причем победил, как обычно, синенький, а розовенький околел да изошел дымом), что в городке Темофея странствующие актеры сманили уйти с собой жену, дочь и тещу местного мясника, что на базаре в Фелорете жвирцы шли по пять, а батули, наоборот, по десять, что...
В конце концов король замучился читать.
- Вы мне что подсунули? Не знаете, что материал надо систематизировать, выделить наиболее существенное? Что, самому некогда было заняться, Калидорыч? Или штатов не хватает? Я что, все это один читать должен?
- Именно, государь! Именно! Это же Неписаный Закон, в нем все написано, что за день в державе произошло и случилось, а держава наша немалая! Ежели этот Закон кто другой вместо короля возьмет, то, хоть весь палец исшоркай, ничего не прочтет... А как же? Тут и секретные сведения среди прочих попасться могут, чужой глаз ни к чему. Только законный владыка Листорана вправе знать, что делал намедни любой из его подданных, где что растет, кто помер или родился, откуда что взялось...
Виктор Панкратович глядел на канцлера тяжелым взглядом.
- Если кто из баронов умыслит худое, - торопливо расписывал достоинства книги канцлер, - то государь может преступный замысел упредить, злоумышленника же покарать... Все они тут, у тебя под рукой!
- А сколько времени понадобится, чтобы прочитать дневной отчет? - спросил король.
Калидор прикинул, загибая пальцы:
- Дней за десять, пожалуй, управишься. Если, конечно, отвар травы-неспалихи употреблять...
- А время-то тем временем дальше уйдет! Нельзя ли, чтобы только самое главное писалось да покороче? - А кто может наверняка сказать, что самое главное? - печально спросил Калидор. - Нет, Неписаный Закон листоранские короли завели давным-давно, как бы не сам Эмелий и завел, то есть у Рыбы выпросил по своему хотению...
- Дурак ваш Эмелий, - сказал король, подумал, потом добавил: - И не лечится.
- Не тревожься, государь. Ты и без Закона, своей мыслью все просквозишь! Сколько веков уж прошло, а ты с ходу догадался про Эмелия-то. А это ведь тайна!
- Тайна! - рассерчал Виктор Панкратович. - Тогда почему книга не прошнурована, не опечатана, выдается не под расписку? Знаешь, что за это полагается?
Канцлер задрожал.
Король крепко хлопнул рукой по книге:
- В общем, за халатное отношение к секретной документации ставлю тебе на вид.
Канцлер лихорадочно принялся ощупывать себя, явно ожидая каких-то зловещих перемен в организме после неслыханного королевского наказания. Внезапно его худые плечи сгорбились, словно бы под неподъемным грузом, фиолетовые глаза налились кровью, он застонал, закряхтел, из ушей заструился дым. Бедный старик опустился на четвереньки.
«Вот-те нате, - подумал Виктор Панкратович. - Сейчас превратится, чего доброго, в какого-нибудь гаврика, а мне нынче кадрами разбрасываться ни к чему - только-только начали вроде срабатываться... Да, тут со словами-то надо поосторожнее...»
- Но, принимая во внимание преклонный возраст и отличные производственные характеристики, - поспешно сказал король, - ранее наложенное взыскание снимается...
Калидор очень резво привстал и выпрямился.
- Благодарю тебя, милосердный владыка!
- А ты, Тубаретыч, - обратился король к начальнику стражи, - обеспечь надлежащее хранение, разработай систему допусков, а то ведь ты меня знаешь!
Начальник стражи согнулся в поклоне, соображая, как бы ему половчее устроить систему допусков.
- Первый отдел организовать надо, - подсказал Виктор Панкратович. - Посади туда ветерана ненадежнее, из старой гвардии - есть, поди, такие?
- Даже один участник битвы при Шершавой Заводи имеется! - похвастал Тубарет Асрамический.
- Вот видишь, а ты говоришь...
- Только, знаешь ли, государь, - сказал начальник стражи, - ветерану этому и доселе чудится, что славная битва не кончилась: рубит мебель, посуду бьет, слуг кусает. Мы его в особом помещении держим на цепи.
Виктор Панкратович задумался.
- А-а, тогда отставить. Беречь старика надо, мало у нас таких. Вы ему вот что, пенсию увеличьте...
Прямодушный Тубарет хотел было сказать, что упомянутый ветеран, даром что больной, после той битвы приволок в родовой замок полсотни возов добычи и ни в чем, кроме здравого рассудка, не нуждается, но Калидор подмигнул ему так, что начальник стражи все понял: пенсию эту делить им напополам.
- Мы, старые солдаты, не забудем твоей щедрости, государь! - провозгласил канцлер от чистого сердца.
- И вообще, товарищи, мы чем-то не тем занимаемся, - сказал Виктор Панкратович, обращаясь непосредственно к следящему кристаллу. - Какая-то шумиха, какая-то политическая трескотня... Поменьше слов, побольше настоящего дела. Вот нас тут трое - можем первичную организацию учредить. Разве вы не хотите стоять у ее истоков?
- Хотим, хотим! - обрадовались неизвестно чему Калидор и Тубарет. Оба подозревали, что истоки эти должны уходить непосредственно в королевскую казну.
- У нас особый случай, - продолжал наращивать темпы Востромырдин. - Придется мне самому вам рекомендации давать. Потом уж начнем к людям присматриваться, выбирать достойных, крепить свои ряды.
Виктор Панкратович увлекся, напряг все мышцы памяти и, как по писаному, начал излагать статью «Авторитет коммуниста» из соответствующего словаря-справочника:
- Человек вступил в партию. Что в этот день изменилось в его жизни? Вроде бы ничего особенного не произошло. Завтра, как всегда, включит он свой станок, сядет за руль автомашины или спустится в забой. Займется своим привычным...
- Погоди, государь, - дерзнул Тубарет. - Прости своего верного слугу, но чтобы я, великий герцог, спускался в забой, где одни презренные преступники искупают тяжким трудом свои грехи? За что, государь?
- Да это так, для порядка, - шепотом пояснил Виктор Панкратович. - Какой такой забой, сам понимаешь. Лучше, конечно, когда из самой гущи, но ведь у нас особый случай. И Владимир Ильич из дворян, и Феликс Эдмундович, так что ты не смущайся и не сомневайся. Ну так вот, существуют истины, не требующие доказательств. Одна из таких истин в том, что авторитет коммуниста в коллективе - это хоть никем и не писанная, но тем не менее самая надежная характеристика его деловых и политических качеств, идейной убежденности, моральных принципов. И конечно же, такой авторитет достигается не высотой занимаемого поста и не красивыми речами. На страницах нашего календаря рассказывается...
Фиолетовые глаза канцлера и Тубарета замутились и посоловели. Королевские речи обволакивали их сознание незримой плотной пеленой. А Виктор Панкратович разошелся не на шутку:
- Последовательность и целеустремленность в мыслях и поступках, высокая идейная убежденность, внимание к людям, обостренное чувство нового, единство слова и дела - по этим качествам узнавали и узнают партийца в народе. И смело идут за ним на подвиг в труде, как шли на ратный подвиг в годы суровых испытаний!
Канцлер потряс головой:
- Так ты новый рыцарский орден желаешь учредить, государь? Их у нас, правду сказать, хватает: орден Желтого Ромба, орден Любителей, орден Боевой Клюшки... Но они себе много воли берут, от налогов бегают, устраивают самочинные походы, и в правилах у них тоже так записано: вина помногу не пить, мирные дома не зорить, рыцарское слово твердо, что меч листоранский, и всякое такое. Но сам понимаешь - и пьют, и жителей обижают, и с врагом запросто могут стакнуться... Хм, а ты верно придумал. Такой орден собрать, чтобы все прочие поприжал!
- Это у вас неправильные ордена, незаконные, - сказал Виктор Панкратович. - С феодальным уклоном. Придется их распустить. А пока суд да дело, соберем-ка мы пленум по сельскому хозяйству. Продовольственную-то программу надо выполнять или нет?
Канцлер и начальник стражи вздохнули, переглянулись и сказали, что конечно надо.

Глава 8

- Пойдем, пойдем отсюда, - тянул капитана за рукав Шмурло. - А то другие появятся.
- Обожди, дело есть, - сказал Деряба. Он вернулся к порожней шкуре, задрал бутылочную голову зверя и обломком дубинки, который все еще оставался у него в руке, стал выковыривать из пасти огромные клиновидные зубы. Одним из зубов он чиркнул по деревяшке. - Да ими бриться можно! - восхитился капитан. - Надо же, чего в природе не бывает: воздушный шарик с зубами!
Не переставая восторгаться достоинствами покойного чудовища при жизни, Деряба закончил выемку зубов, аккуратно сложил их в кучку и, выбрав самый большой, склонился над шкурой, как бы прикидывая.
- Ты что, жрать это будешь? - испугался Шмурло, вытиравший рукавом зареванное лицо.
- Да нет, плащ-палатки выкраиваю. Кто знает, сколько придется здесь куковать, пока наши прилетят.
- Так ведь воняет!
- Ты, полкан, вони настоящей не слышал...
- Болван! - заорал Шмурло. - Какие тебе тут наши прилетят, откуда они возьмутся? Откуда они знают, где мы находимся? Никто нам не поможет! Это из-за тебя, идиота, мы сюда вляпались! Это же не наша страна! Это вообще никакая не страна! Так не бывает! Ты слышал, Гидролизный про четвертое измерение говорил?
- Гидролизный много чего наговорит.
- А ты знаешь, что и у нас, и в Штатах ведутся закрытые работы по четвертому... - И полковник государственной безопасности заткнул сам себе рот кулаком.
- Да знаю, - неожиданно сказал Деряба и продолжал орудовать острым зубом. - Мне Булумба про это рассказывал.
- Что за Булумба?
- Колдун ангольский, на реке Кванга живет, десять жен у него. Хороший мужик, жаль только, не по нашу сторону баррикад работает, Матанге помогает. Как его орелики в рейд пойдут - кругом сушь. Как мы бандитов начнем гонять - так ливень. Вот такой Булумба. Мы его дважды в хижине сжигали, а он уходил. Должно быть, здесь как раз и отсиживался. Я ведь почему тогда, в ванной, сюда ломанулся? Думаешь, из-за слесарей твоих? Нет, я подумал: а не сюда ли Булумба от меня уходил? Бог даст, прищучу я его здесь, возьму на цугундер... Ну-ка примерь!
И кинул в полковника кусок шкуры с прорезями. Шмурло, содрогаясь от омерзения, примерил. Было как раз. Полковник скоренько снял шкуру и перекинул через руку.
- Вот видишь, даже капюшончик вышел, - укоризненно сказал Деряба. - И вообще, полкан, мало ли куда Родина человека послать может?
Полковник забылся и вслух сказал, куда она может. Тотчас будто вихрь прошумел в кронах деревьев, затрещали ветки, Деряба вскочил, держа зуб острием к себе.
Но ничего больше не произошло.
- Ну-ка еще раз! - попросил Деряба.
Шмурло повторил. И снова зашумело, загудело в вершинах, дрогнула земля, посыпались сверху какие-то шишки, твердые и тяжелые.
Деряба попробовал шишку на вкус и скривился.
- Так что с язычком тут надо поосторожнее, - постановил он. - И на это Булумба намекал.
Шмурло фыркнул.
- Чудно, - сказал он. - Все остальные слова у нас по-нерусски выходят, а это - пожалуйста...
- Так, а из этого кусочка еще и сидор добрый выйдет, не в руках же эти бритвы таскать.
И действительно, вскоре были уже готовы и вторая плащ-палатка, и заплечный мешок. Потом Деряба выломил новую лесинку, а на конец ее примотал кожаным ремнем самый большой клык. Закончив работу, капитан взмахнул копьем, завыл и заулюлюкал.
- Сам ты Булумба и есть! - сказал Шмурло.
- Да, кое-что можем, - согласился Деряба. - Эй, давай-ка двигаться поскорее. Я только сейчас подумал: вдруг эта зверюга наших ребят порвала?
- Каких это наших? - возмутился Шмурло.
- А Рыло с Гидролизным.
- Да что ты про них знаешь? Ты знаешь, что Рыло в американское посольство хотел пролезть? А Гидролизный «Хронику текущих событий» распространял, только не попался, гадюка, ни разу.
- Я, конечно, понимаю, что для тебя эта пропастина своя, потому что она слопает и косточек не оставит, - сказал Деряба. - Одно ведомство.
- Ну ты!
- Вот и ну. Пошли.
И они пошли. Шмурло зачем-то шарил своей дубинкой перед собой, словно слепой. Лес делался гуще, деревья выше, а дорога словно бы уже. Ни одной живой души больше не попадалось. Только вдалеке кто-то орал дурным голосом, но вроде бы не человек.
Деряба у себя в кустах двигался совершенно бесшумно. Говорить было не о чем, возвращаться некуда.
- Жрать охота, - подал голос Деряба.
Полковник горестно вздохнул и достал из кармана тренировочной куртки швейцарскую шоколадку - стащил у Анжелы, чтобы порадовать жену. Деряба отломил два квадратика, один дал полковнику, а остальной шоколад завернул и спрятал в мешок.
- А то ты горазд, - пояснил он.
Через некоторое время на дороге снова что-то затемнело, но никаких звуков не было. Капитан вылез из кустов и прошел вперед.
Перед ними лежала точно такая же шкура недавно побежденного зверя.
- Заблудились, по кругу ходим! - ахнул Шмурло.
- Ну да! - сказал Деряба. - Ту-то я всю испластал, а эта целехонька. Гляди, да тут наши орудовали!
Он поднял с травы флакон из-под рокового одеколона «Тед Лапидус», потом внимательно осмотрел все вокруг.
- Они, они это. Рыло с Гидролизным. Она, бедненькая, на них выскочила, а они ей в шары одеколоном фурыкнули. Тварь нежная - много ли ей надо. А остатний одеколон, надо полагать, употребили - выпьем, други, на крови! Вот и бычки, и шкурки от колбасы - подкреплялись, закусывали.
Все поименованные предметы капитан подобрал и отправил туда же, в мешок.
- Неужели одеколоном? - спросил Шмурло.
- А сам не видишь? Сумки ихние вот тут стояли, инструмент схватить бы не успели, а одеколон как раз об это время решили уговорить... Жаль, огоньку у нас нет, покурили бы... Ладно, не пропадать же добру.
С этими словами Деряба начал мудровать и над новой шкурой. Теперь дело пошло быстрее, он выкроил четыре куска в размер банного полотенца и несколько ремней.
- В тапочках-то не находишься, - сказал он и обернул свои два куска вокруг ног наподобие портянок, да еще стянул ремнями.
С такой работой Шмурло и сам справился.
- Как все равно хиппари какие, - жаловался он при этом.
Тронулись дальше. Один раз через просеку с шумом перелетела какая-то яркая красно-желтая птица. Потом перекатилось что-то вроде футбольного мяча. Потом Шмурло метнулся в сторону от обыкновенного куста - ему померещилось, что ветки как-то хищно скрючены.
- Вот же гадина, - рассуждал про чудовище капитан. - Не хочет себя на мясо сдавать. Зато шкура крепкая, если такую кислоту выдержала...
Деряба еще долго предрекал убиенным зверюгам большое народно-хозяйственное значение, но тут обнаружилось, что дорога резко уходит вниз, а сами они остановились на высоком берегу реки. Следы слесарей и телеги тянулись к воде. Река была не очень широкая, метров двести. Спускаться было круто, и Шмурло, хотел не хотел, побежал. Деряба за ним.
- С ходу форсировать будем? - спросил Шмурло, отдышавшись внизу.
- А вдруг эти наши бутылочки как раз в воде и водятся? - сказал капитан.
- Дай-ка я напьюсь, - решил Шмурло.
- Стой! - закричал Деряба. - Кто знает, что это за река. Вдруг пронесет или что похуже...
Берег был покрыт серым песком пополам с серой же галькой. Деряба выбрал камешек поплоше, размахнулся и пустил по воде, желая испечь несколько блинов. Камень ударился об воду и без звука ушел вниз.
- Рука отвыкла, - оправдался капитан, взял еще камешек и повторил попытку с тем же результатом. Потом разозлился и спровадил таким манером в реку с полкубометра гальки, но ни один из камней так ни разу и не отскочил от поверхности. Шмурло наблюдал за Дерябиными занятиями с тупым равнодушием.
Утомленный капитан вернулся на берег и уселся рядом.
- Нехорошая вода, и цвет неприятный, - сказал он. - Мне в нее даже палец неохота совать, не говоря о прочем. Придется делать плот.
- А как же слесаря? Следы-то туда ведут!
- Ты лучше спроси: а как же телега? Она, что ли, по дну прокатилась? Должно быть, ее плот ждал или понтон какой. Пошли хворост собирать. Обернем сушняк плащ-палатками и форсируем...
Той же дорогой они поднялись на береговую кручу. В стороне от дороги на открытой площадке было разложено кострище. Угли еще дымились.
- Вот, - сказал Деряба. - Точно, тут они переправу ждали. Странно только, что не внизу костер жгли - тут место открытое, неуютное... Погоди-ка, что это такое?
Шмурло поглядел в указанном направлении. На противоположном берегу был такой же самый лес, а за лесом, кажется, виднелись и поля. А в точности напротив кострища стояло могучее одинокое дерево, и на вершине его было что-то вроде огромного гнезда.
- А, так это сигнальные костры, - догадался Степан. - Как у запорожцев. Может местный народ всполошить... Ох, что же это я? Огонь же!
Капитан быстро набрал под ногами сухих веточек, встал на четвереньки над углями и раздул крохотный костерок.
- Следи за огнем, полкан, а я стану плоты ладить. Потом покурим слесарские бычки.
Нигде бы не пропал капитан Деряба.
Светило почему-то упорно продолжало стоять в зените. Деряба в лесу трещал сучьями и давал незнакомым растениям краткие, но выразительные характеристики. Шмурло апатично подбрасывал в огонь всякую горючую мелочь и с ужасом думал, что они сдуру и спьяну попали на какой-то сверхсекретный полигон или в зараженную радиацией местность и теперь первый же патруль может запросто ликвидировать их на месте в целях неразглашения. А зверюга эта - мутант, какая-нибудь гигантская помесь мышки с лягушкой. Он тоже кое-что повидал, полковник-то, а больше того слыхал, и слухи эти были совсем неутешительные. И есть хотелось. Сразу же пошли на ум всякие хорошие вещи, которые обламывались охране, в частности молочный поросенок. Пребывавший несколько лет назад в Краснодольске Мустафа Тарасович изволили от этого поросенка отъесть одну только заднюю ножку, а остальное списал и смолотил в одиночку сам Шмурло. Он даже косточки съел, потому что они были мягкие-мягкие.
От умозрительной гастрономии его отвлек зов Дерябы. Капитан был уже внизу, у реки, и звал его, наверное, покурить. Полковник подбросил в костер побольше топлива и живой ногой сбежал вниз.
На Дерябе не было лица.
- Где же твой плот? - спросил Шмурло.
- Там, - показал на реку Деряба. - Шкуру еле-еле успел вытащить. Вот, гляди.
Он поднял с песка толстый травяной стебель, высохший добела, и бросил в воду. Стебель мгновенно пошел на дно, даже круги не разбежались.
- Я сперва подумал, что это шкура много воды впитывает, - сказал Деряба. - Вытащил ее, а она сухая. Вся вода с нее мигом скатилась. Это не простая вода.
- Тяжелая? - предположил полковник.
- Да нет, скорее, легкая. Ну-ка, доставай этот... Ну, смазанный, проверенный электроникой. Давай, давай, я знаю, ты вечно с собой таскаешь...
Это было правдой. В кармашке плавок у Альберта Шмурло всегда имелись средства индивидуальной бактериологической защиты - неизвестно ведь, где казака ночь застанет. Он залез в недра трико и вытащил пестрый пакетик. На пакетике был изображен яростный тигр.
- Ишь ты, усатый! - полюбовался картинкой Деряба. Он разорвал пакетик, достал из него резиновое изделие, надул до упора и перевязал вытащенной из рубахи ниткой.
- Ты чего, плыть на нем собрался?
- А вот увидим. - И Деряба осторожно положил резиновую колбасу недалеко от берега. Изделие даже малой секундочки не покачалось на волнах - взяло и провалилось в воду, будто его не воздухом надули, а залили свинцом.
- Гондон истратил, - укоризненно сказал полковник, и тут до него дошел смысл происшедшего. Ладно, в прошлый раз можно было все свалить на воздушные потоки, но вода - она и на Марсе вода, когда надо, кипит, когда положено, замерзает...
- Вот это укрепрайон! - сказал Деряба. - Только с воздуха взять можно. Тут и танк по дну не пройдет - эта водичка в самую малую щель просочится. Только почему она вся в землю не уходит, вот вопрос.
Он достал из мешка вычурный флакон из-под «Лапидуса» и бережно, стараясь не слишком мочить пальцы, погрузил в реку. Флакон моментально наполнился. Капитан самым тщательным образом закрутил пробку.
- На анализ, - объяснил он. - Если, конечно, живы будем.
Он перевернул флакон, и вода с такой же легкостью вылетела из него и бесследно впиталась в песок.
- Подождут, значит, с анализом, - решил Деряба. - Не в руках же его всю дорогу нести.
Они вернулись на крутояр, покурили бычки и съели еще по квадратику шоколада.
- Говорили дураку: учи химию, учи химию, - казнился капитан. - Нет, одно только знаю - зарин-зоман, иприт-люизит, кожно-венерического воздействия. Но ведь как-то они через реку переправились - и слесаря наши, и эти, на телеге. Можно, конечно, при известной тренировке ее пронырнуть - я до шести минут терпеть могу. Но ведь эта зараза моментом в легкие пройдет...
Не думать вслух Деряба мог только в бою.
- А зачем нам на тот берег? - подал наконец голос и полковник.
- Да затем, что там люди живут, - сказал Деряба. - Значит, прокормимся. Во-первых, здесь перевоз, и дорога-то - вон она, дальше пошла. Можно, конечно, пойти вверх или вниз по реке, но тут уж больно нехорошо. Да и не река это, а канал какой-то. Вот так же моего шурина свояк в одной закрытке жил, пошел рыбачить. А от завода вот такой же канал идет. Утром возвращается мимо канала. Дай, думает, умоюсь. Умылся. Домой пришел, глянул в зеркало - с лица всю рожу как корова языком слизнула. Химия потому что!
И на минуту замолк в знак уважения к этой науке. Воспользовавшись паузой, полковник заявил:
- Есть охота. Пить охота.
- Нельзя пить - вода насквозь пройдет.
Полковник вздохнул и откинулся на спину. Дерябе хорошо, он терплючий. Солнце стояло на том же самом месте. И тихо-тихо было.
Шмурло решил, что спит, а во сне видит, как на плечо Дерябе опустилась красно-зеленая бабочка больших размеров. И капитан с ней разговаривает, как с доброй. Шмурло засмеялся и вдруг заткнулся, поняв, что это не сон.
- Степа, а Степа, - сказал он. - Вот ты и до чертей уже допился...
- Ну, спасибо, красавица, - сказал Деряба, поднялся и пошел в лес. Бабочка продолжала сидеть на плече. Полковник пытался сообразить, кто же из них на самом деле допился. Соображалось разморенным мозгам плохо. Деряба вернулся без бабочки, держа за ботву крупный корнеплод, похожий на репу. - Горячая, как чугунок с углями, - объяснил он и, прихватив корнеплод краями плаща, треснул его об колено. Корнеплод распался на две дымящиеся половинки. - Иди жрать, полкан.
Шмурло подполз к нему, принял свою половинку. Перед ним была как бы миска с густым горячим борщом. Полковник незаметно для себя уничтожил борщ и закусил корочками, а только потом спросил:
- Это что за насекомое было?
- Не насекомое, а женщина маленькая, - отвечал Деряба с набитым ртом. - Называется ванесса. Она специально через Рыхлую Воду перелетела, когда нас увидела. Подходящее название - Рыхлая Вода...
- Она лилипутка, что ли?
- Сам ты лилипут. Сказано тебе - ванесса. Маленькая. А которого мы убили, то зубастый голяк. Такого она мне про эту тварь порассказала... В общем, одобрила наши действия. Только, говорит, они ночью стаей придут...
- А как через реку перебраться, она не говорила? - понадеялся Шмурло.
- Я, конечно, спросил. А она ответила: если судьба вам, то перейдете, а если не перейдете, то, значит, не судьба была, схавают нас зубастые голяки...
Полковник содрогнулся, представив, как он будет перевариваться внутри этой ходячей бутылки.
- Утопиться дешевле, - решил он. - Хоть воды похлебать перед смертью... Нет, нет! Капитан Деряба! Приказываю вам... - И тут на полковника снова нашла истерика. Деряба плюнул и пошел наломать сушняка для костра, да побольше. Он решил так просто не съедаться.
«Они хотят меня съесть, - думал про зубастых голяков полковник и рыдал. - Меня, которого так любит целый ряд женщин! Меня, который продолжает дело Феликса Эдмундовича, Рихарда Зорге, а также неуловимого товарища Ваупшасова! О, какую страшную, внесудебную ответственность должна понести природа, допустившая появление подобного существа, посягающего на самое святое...»
Все вокруг как-то неуловимо изменилось.
- Солнце заходит, - объявил неутомимый Деряба, притащив очередную охапку хвороста.
Только вот заходило оно еще быстрее, чем даже в славном городе-курорте Трихополе, и скоро стало совсем темно, и на небе не наблюдалось даже самой паршивой звездочки. Костер разгорелся как следует, но он вырывал из тьмы лишь небольшую площадку, за пределами которой творилось неведомо что. В лесу раздавались треск, чмоканье и хлюпанье. Шмурло уже пережег в себе страх и только крепче сжимал в руках свою дубинку, надеясь перед смертью убить хоть одного голяка.
- Я вот что надумал, - сказал Деряба. - Если мы в огонь бросим кусок шкуры, она завоняет и отпугнет этих друзей.
- Ну да, - сказал Шмурло. - Или как раз приманит.
- Это уж как повезет. - И Деряба острым зубом отрезал добрый шмат от своего плаща.
Завоняло действительно нестерпимо, только движение в лесу стало еще сильнее, послышались знакомые уже зазывания голяков. Полковник и капитан встали на узкой полоске между огнем и обрывом, держа оружие наготове.
Раздался нежный звон, и по ту сторону костра прямо из земли стал подниматься зеркальный диск. Деряба и Шмурло отскочили в стороны, потому что жар стал совсем нетерпимым.
Костер отразился в диске, и сверкающий огненный луч-дорожка пересек реку и остановился у подножия такого же диска-зеркала, появившегося из-под земли на том берегу. Вой голяков стал громче - они приближались.
- Сделай что-нибудь, Степа! - простонал полковник.
Деряба подскочил к огненной дорожке, потыкал в нее дубинкой, потрогал рукой - холодная.
- Не бойся, полкан, бежим! - Капитан толкнул упирающегося Шмурло на дорожку и помчался за ним. Через несколько секунд они были на другом берегу.
- Смотри! - крикнул Деряба и показал на покинутый берег. - Они тоже за нами мылятся!
Действительно, там толклись расплывчатые силуэты, горели глаза, сверкали зубы. Наконец первый из голяков попробовал встать на огненную дорожку. Она сильно прогнулась, но выдержала.
- Придумай что-нибудь, Степа! - взмолился Шмурло.
Деряба подбежал к здешнему зеркалу и попытался повалить его на землю. Не тут-то было. Капитан качнул его в сторону - тоже без результата. Тогда Деряба встал перед диском и широко распахнул полы своего плаща, закрыв почти всю отражающую поверхность. Дорожка побледнела, порвалась, голяк завыл и провалился на дно. Остальные толклись на берегу, не рискуя повторить подвиг своего товарища. Шмурло догадался снять плащ и завесить им зеркало.
- Вот так и держи! - обрадовался Деряба. - А я с собой уголек не забыл, сейчас и тут костерок разведу, только в стороне...
Шмурло стоически держал оборону перед зеркалом до тех пор, пока хворост на том берегу не прогорел совсем.
- Придумано ловко, - хвалил Деряба устроителей огненного моста. - Вот почему кострище такое большое - они же тут и на транспорте переезжают. Зеркало, должно быть, поднимается при соответствующей температуре, а на этой стороне - автоматически...
- Нет, - сказал Шмурло. - Костер мы долго жгли, и оно что-то не поднималось.
- Значит, когда солнце зашло, фотоэлемент сработал. Переправа ведь только ночью может действовать...
- Нет, - сказал Шмурло. - Зеркало поднялось, когда ты шкуру в огонь бросил.
- И такое тут может быть... Эге, полкан, а ведь слесаря-то до нас переправились, значит, прошлой ночью! Значит, мы от них на сутки когда-то успели отстать!
- Ну и черт с ними, догоним.
- Верно, - сказал Деряба и добавил:

Хорошо тому живется,
Кто на этом берегу:
Съесть его не удается
Ни начальству, ни врагу!

- Это еще что такое? - спросил Шмурло.
- Как что? - удивился Деряба. - Ксива, конечно.

Глава 9

Очень мало документальных свидетельств осталось о подготовке первого на листоранской земле пленума. Правда, вел тогда хронику известный летописец Абрмот Привыкший, чей манускрипт впоследствии ни с того ни с сего обнаружился в Краснодольской краевой библиотеке среди приговоренных к списанию газет и журналов. Вот что он сообщил:
«...Услыхав это, король гораздо опечалился и промолвил, говоря:
- Не по нраву мне, что земля наша велика и обильна, а пленумов в ней нету.
И плачет король.
И подошел к королю его мудрый советник Калидор Экзантийский и так сказал:
- Не печалуйся, государь! Вели баронам твоим верным собраться в нашей столице Макуххе, образовав тем самым искомый заветный пленум.
И велит король:
- Верные мои бароны! Извольте собраться в нашей священной столице Макуххе, тем самым верность свою выказав и желанный пленум образовав!
И с этими словами разослал во все области Листорана гонцов с королевскими грамотами. Всякий барон, получив грамоту, целовал ее и к сердцу прижимал, и, нимало не медля, со свитою поспешил весьма быстро».
На самом деле все было совсем не так. Поначалу Виктор Панкратович пожелал познакомиться с состоянием сельского хозяйства во вверенной ему стране. И состояние это было куда как необычным.
Листоран, как и все Замирье, не знал времен года, и поэтому понятия «посевная» и «уборочная» теряли тут всякий смысл. Плоды земные произрастали в полном беспорядке, обеспечивая практически всех жителей не только обильным, но даже и горячим питанием. Черные листья, поглощая солнечную энергию, передавали ее вниз, к корням, где плоды наливались полезными веществами и одновременно как бы варились и жарились. А что не съедали, так и пропадало в земле, удобрив ее для будущего урожая. Так что листоранский крестьянин вкалывать-то вкалывал, но труды его были равномерно распределены по времени. По мнению Виктора Панкратовича, это пахло кулацкой вольницей, если не чем похуже.
Еще меньше ему понравилось, что за произрастание плодов и злаков земных здесь отвечают не солидные, кадровые товарищи, а некие сомнительные существа мелкого пошиба и с крылышками. Существа эти давали работникам сельского хозяйства какие-то безответственные, антинаучные рекомендации, и рекомендаций этих никто не пытался оспорить или хотя бы систематизировать в виде самой передовой агронауки. Мало того, здесь не имели ни малейшего представления даже о безотвальной пахоте!
- Достукаетесь вы с вашими ванессами до того, что придется хлеб в Канаде покупать! - пригрозил король.
Насчет верности листоранских баронов тоже неправда. Бароны эти столицу Макухху, по правде сказать, и в грош не ставили, и управлять ими можно было только посредством весьма запутанных, изощренных интриг, в которых генеральный канцлер Калидор вполне преуспел. Но и он представить себе не мог, как собрать этих длинноусых своевольников в одночасье без того, чтобы они не учинили драки, скандала или откровенного бунта. Впрямую заявить об этом королю он стыдился: государь еще не был готов узнать, что не является абсолютным монархом. Калидор крутил, финтил, говорил о больших расстояниях и дорожных трудностях, хотя дороги в Листоране содержались в большом порядке - в отличие от Краснодольского края. Грозить баронам карами за неявку было бессмысленно, просить по-доброму - зазорно.
Но Виктор Панкратович и сам догадался, что народ на местах распустился и забыл о всякой дисциплине.
- Ты вот что напиши, - приказал он Калидору. - Который барон не приедет, он у меня ПАРТБИЛЕТ НА СТОЛ ПОЛОЖИТ!
Канцлер уже знал, что такое партбилет, и усомнился:
- Поможет ли, государь?
- До сих пор помогало, - сказал Виктор Панкратович. - Только чтобы знатные люди приезжали, с авторитетом!
- Как же не знатные, - сказал Калидор, - когда барон Потрикейн, например, уже о претензиях на Пухлые Леса открыто заявляет! А барон Литяга с Кусачих Прудов один против пятерых выходит и разит без всякого оружия, одним только перегаром. Раман из Саратора - мастер слагать обидные ксивы, да такие сильные, что у противника меч из рук валится и понос бывает. У самых Рыхлых Вод живет маркграф Миканор, Соитьями Славный...
- Чем-чем славный?
Канцлер объяснил чем.
- Вот мы твоему Миканору показательную персоналку и устроим, чтобы другим неповадно было! - решил Виктор Панкратович, и канцлер снова подивился королевской прозорливости: заступников у маркграфа было немного, рогами же он наделил большое количество баронов.
И совсем уже обалдел почтенный Калидор, когда в столицу один за другим потянулись гордые и самолюбивые провинциальные аристократы.
Листоранские бароны попортили немало крови королям и сами от них претерпели изрядно. Неудачливых мятежников сажали на кол, бросали в Рыхлые Воды, ослепляли, холостили, женили на диких степнячках с теми же последствиями, прибивали на Доску позора, но такого, чтобы за ослушание ПАРТБИЛЕТ НА СТОЛ ПОЛОЖИТЬ, - в истории еще не бывало. Разумеется, каждый храбрился: мол, неизвестно еще, кто что куда положит, но каждый вспоминал, что давненько не был при дворе, не покупал заморских товаров, не гонял по городу королевских стражников и вообще негоже благородному человеку сидеть букою в замке. Жены, чуя недоброе, заливались слезами и хватались за стремена.
И такая пропасть баронов с челядью хлынула в столицу, что недостало мест в гостиницах и постоялых дворах! Виктор Панкратович велел выселять вон заезжих купцов и лиц определенной национальности. Что он имел в виду, городские власти не поняли и гнали на всякий случай всех.
Кто никогда не видел столицу Листорана, тот ее навряд ли и увидит, а слова бессильны. Недаром этот город и жизнедающее светило носят одно и то же имя славное - Макухха. Тут каждый кирпичик, любая черепичинка разрисованы умелой рукой, всякая булыжина мостовой покрыта своим узором и ни в одном квартале не найдешь двух похожих домов. Нет площади без фонтана, а вода в фонтанах не простая, полезная. Наособицу здесь устроены кабаки, трактиры и прочие увеселительные заведения - у них нет крепкого фундамента и подвешены они к соседним домам на кованых цепях. Если начнется вдруг какая драка, трактир заходит ходуном в воздухе, городская стража тотчас увидит и пресечет. Да и махать мечом в качающемся доме несподручно. И еще много в Макуххе такого, чего не увидишь в другой столице.
А новый король еще добавил диковинок. Поперек улиц натянули красные полотнища, исписанные непонятными словами. То есть понятными, но не совсем. А иногда и совсем непонятными. Виктор Панкратович вспотел, составляя тексты лозунгов и приветствий, и даже обмишурился, скрестив два лозунга, отчего возник транспарант «Могильщик - оружие пролетариата». Местные мастера прощальной лопаты всерьез задумались над своей участью, пока им не разъяснили, что это такое заклинание, направленное к укреплению их жизни и здоровья. А из-за лозунга «Великая Октябрьская социалистическая революция - важнейшее событие XX века» один мудрец тут же тронулся умом.
Но листоранские бароны, как известно, гордятся и бравируют своей неграмотностью, так что наглядная агитация им была нипочем. Титановые подковы их боевых коней высекали из мостовой снопы искр. По левую и правую руки от барона Литяги с Кусачих Прудов ехали двое оруженосцев, поддерживая на бархатных подушечках концы баронских усов, чтобы страшнее было. Держать усы было трудно, потому что Литяга вертел туда-сюда головой, дивуясь огромным изображениям совершенно незнакомых ему людей со странными прическами и в нелепой одежде; он велел поберечь лошадей и надеть им шоры на глаза, чтобы не шарахались от членов Политбюро. Востромырдин, на свое счастье, вспомнил, как составляется словесный портрет преступника, и согнанные со всей страны живописцы постарались уж как смогли. Жители домов, чьи окна оказались загорожены раскрашенной холстиной, втихомолку крамольничали. Женщины проглядели все глаза, ища среди прибывающих вожделенного маркграфа Миканора.
У входа во дворец королевская стража организовала регистрацию участников пленума. До гостей никак не доходило само понятие очереди, они чуть что хватались за мечи и наотрез отказывались сдавать оружие: «Знаем мы ваших Гортопов, тут моего прадеда на ядовитую подушку посадили!»
Генеральный канцлер был мрачен - ох, не дело собирать эту публику до кучи, ох, не подвели бы кристаллы, ох, государь, тебя-то, может, и не посмеют тронуть, а мне-то каково? Да и Виктор Панкратович без всякого удовольствия разглядывал тех, кому предстояло составить костяк листоранской партийной организации, потому что некоторые лица слишком уж отдаленно напоминали человеческие («Это с южных границ, государь, они свой род от Щетинистой Жабы ведут, а ты еще степняцких князей не видел!»). Тут и там, везде поспевая, мельтешил начальник тайной стражи граф Ливорверт, он то и дело заговорщицки подмигивал Виктору Панкратовичу: ничего, мол, государь, образуется! И делал возле самой шеи большим пальцем странные движения.
Заседание было решено провести в пиршественном зале. Огромный камин государь велел вычистить, побелить изнутри да еще пробить проход в королевские покои. Прямо в камин поставили длинный стол, покрытый красной скатертью, и два десятка стульев для президиума. Несколько поодаль соорудили трибуну, причем в ее изготовлении Виктор Панкратович принимал самое деятельное участие. Листоранский герб - Рыбу С Ножом В Зубах - он приказал обрамить золотыми колосьями, и вышло очень красиво. Со стен были сняты драгоценные гобелены, изображавшие прекрасных женщин и неистово любящих их героев древности. Вместо гобеленов там и сям развесили графики и диаграммы, составленные также Востромырдиным. Графики и диаграммы были созданы больше для блезиру и ничего особенного не отражали, так как Виктор Панкратович крепко надеялся на низкую разрешающую способность коварных телекамер.
Исполнители королевских приказов не слишком-то задумывались над их смыслом, видя во всем некую всемогущую магию. Да так оно, в сущности, и было.
Для участников совещания король хотел было заказать соответствующее количество кресел, но Калидор так заохал и застонал, что Виктор Панкратович решил - чуток партийной скромности баронам не помешает, а казенную копейку можно и поберечь. Ограничились двумя рядами длиннющих лавок, да потяжелее, чтобы даже барон Литяга не смог такую скамейку в разрушительных целях поднять.
Сверху, над камином, повесили огромное полотно-плакат, изображавшее могучего кузнеца с молотом и полногрудую крестьянку с серпом. Заграничный безумный маэстро поработал на совесть, хотя рисовать людей труда было и не в здешней традиции. Кузнец и крестьянка попирали толстыми ногами земные параллели и меридианы в районе Северного полюса, а на страже их завоеваний стоял листоранский гвардеец в полном облачении, с боевой клюшкой наперевес. Изобразить революционных солдата и матроса маэстро так и не потянул. Бароны не только не разоружились, они и латы не пожелали снять, поэтому вхождение актива в зал сопровождалось лязгом и грохотом. Сразу же возникли стычки из-за мест, засвистели мечи, и герцог Тубарет в мирных целях организовал жеребьевку, что заняло не менее трех часов.
Виктор Панкратович наблюдал за залом в специальный глазок и страшно волновался. Поймут ли эти люди, выросшие в дикости, невежестве и феодальных предрассудках, стоящие перед ними задачи? Вон ведь у них рожи какие! Но чем дольше наблюдал, тем больше успокаивался. Если этих баронов побрить, причесать и приодеть, будет актив как актив. Тот длинный, в черных латах, со знаменем за спиной - вылитый директор завода немагнитных изделий. А этот, если бы не третий глаз во лбу, - ни дать ни взять комсомольский бог Марат Удаков. Что делать, других кадров нет, и на укрепление никого не присылают - сами виноваты.
Наконец все расселись, и спрятанный за ширмой оркестр грянул «Будет людям счастье, счастье на века» - единственную мелодию, которую листоранские музыканты сумели перенять с голоса Виктора Панкратовича. Востромырдин поправил галстук, перекрестился (отчего по стене кабинета пробежала трещина), поежился и вышел в камин.
Сколь ни были дерзки и наглы бароны, они встретили своего владыку восторженным ревом, заглушившим даже музыку. Виктор Панкратович щедро улыбнулся и помахал пленуму рукой. Это вызвало новый взрыв энтузиазма. «Темный народ, но ведь нашенский», - подумал король, дожидаясь тишины.
- Дорогие товарищи! - начал он. Бароны обезумели от восторга, громко лупили друг друга бронированными кулаками по панцирям, свистели и хохотали. Ради этих двух простых слов они сейчас готовы были отказаться от большинства ленных прав и привилегий, пойти с королем в самый дальний и бессмысленный поход, сровнять с землей злокозненный Аронакс, еще разок проучить степняков. Да что степняков! Свистни сейчас Виктор Панкратович, они бы сели на лодки и плоты и поплыли покорять загадочную Тетанию!
Услышав же о том, что речь пойдет всего лишь о низменных урожаях, намолотах на круг и закромах государства, слушатели несколько приуныли, но первый пункт повестки утвердили единогласно. С такой же легкостью прошел вопрос о создании в королевстве первичной партийной организации - никто ничего не понял. Зато третий пункт - персональное дело маркграфа Миканора - ознаменовался громовым гулом одобрения. Многие из участников пленума схватились руками за рога, коими наградил их обольстительный маркграф. Они прямо с мест начали вносить предложения касательно примерного наказания Миканора. Самым человечным из этих предложений было запереть мерзавца в клетку с парой брачующихся хлюпиков и посмотреть, кто кого. К сожалению, среди делегатов означенного маркграфа не оказалось.
В конце концов мстительная фантазия иссякла, и Виктор Панкратович смог продолжить:
- Предлагаю избрать в президиум прежде всего наших ветеранов, тех, кто стоял у истоков листоранской партийной организации, товарищей Экзантийского и Асрамического!
Зал поворчал, но согласился. Зато когда король начал зачитывать список остальных членов президиума, дело снова дошло до драки и поножовщины. Королевская стража беспомощно топталась у стен, не решаясь вмешаться. Виктор Панкратович вопросительно взглянул на Калидора. Тот кивнул, опустив крашеную бороду на новенький галстук, надетый под кружевной воротник. Тогда Виктор Панкратович разинул рот и понес баронов со всей родней по кочкам. Они с канцлером загодя предусмотрели такой вариант и удалили из зала все хрупкие предметы. И правильно сделали, потому что по потолку прокатился гром, посыпалась каменная щебенка.
Бароны испуганно притихли. Таких слов им слышать не доводилось, но слухи о страшной Митирогнозии Магике доходили и до их медвежьих углов. Ко взаимному удовольствию, было решено троих сидящих в президиуме оставить, а избрать зато почетный президиум в составе членов Политбюро. Имена были сплошь незнакомые и возражений не вызывали, только суеверный гигант Литяга поинтересовался, добрые ли это духи. Виктор Панкратович заверил, что добрее не бывает, и дал слово канцлеру Калидору.
Слово канцлера было кратким и доходчивым, так как он предпочел ограничиться ксивой:

Хорошо тому живется,
Кто к нам в партию вступил:
В дело общее внесется
Личный вклад по мере сил!

Бароны сообразили, что речь идет о каких-то налогах, платить которых они не собирались ни при какой погоде, и недовольно загудели. Дело несколько поправил герцог Тубарет своим не менее кратким выступлением:

Хорошо тому живется,
Кто получит партбилет:
Он наестся и напьется,
Так как вечером - банкет!

Это дело баронам понравилось. Слагать ксиву насчет членских взносов Виктор Панкратович до поры не стал, чтобы не отпугнуть неокрепшие кадры.
По его сигналу слуги вкатили в зал тачки с партбилетами и стали оделять документами присутствующих. Заготовили билетов по образцу востромырдинского (и на его, кстати, имя) великое множество, и это также было весьма дальновидно, так как жадные феодалы хватали по нескольку штук. Виктор Панкратович удовлетворенно улыбнулся, представив, как странствующие парторги привозят огромные мешки со взносами. Только строптивый и ехидный Раман из Саратора выкрикнул с места:

Хорошо тому живется,
Кто не вступит никуда:
На ногах не остается
Ни малейшего следа!

Виктор Панкратович нахмурился, поманил пальцем графа Ливорверта: видишь, товарищ недопонимает? Допоймет в свое время, успокоил граф, и Востромырдин взял слово. Слово было долгим, потому что такой важный вопрос, как Продовольственная программа, в одну ксиву не уложить.
- Индустриализация сельского хозяйства, - начал Виктор Панкратович, - ведет к значительному расширению и укреплению его производственных связей с промышленностью. На этой основе в ряде отраслей происходит комбинирование сельскохозяйственного и промышленного производства, организуются предприятия и объединения аграрно-промышленного типа. Эти предприятия концентрируют весь процесс получения готового продукта от начала и до конца - от выращивания растений и животных до отгрузки товара в торговую сеть. Сама по себе идея аграрно-промышленного кооперирования не нова - первые комбинаты такого типа создавались у нас в стране в начале тридцатых годов...
Бароны зашушукались, припоминая, когда же такое было и в какую такую сеть придется теперь загонять скотину.
- Однако недостаточный уровень производительных сил не позволил тогда решить эту задачу полностью, - продолжал Гортоп Тридцать Девятый. - Но идея кооперирования была в принципе верной... Товарищи, товарищи, не отвлекайтесь!
Думаете, легко было королю составлять доклад без единого референта, только при помощи гипнотизера, который сумел оживить в памяти владыки все слышанные им когда-либо речи?
Первым сломался грозный барон Литяга. Голова его опустилась на бронированную грудь, усы выскользнули из специальных держалок на плечах и уныло свисли до полу.
- ...скажем, созданное на базе девяти плодоовощных институтов-совхозов, четырех консервных заводов, плодоовощторга и объединения «Консервплодоовощ»...
Сидевший за Литягой барон ткнулся рогами в Литягину кирасу и произвел звонкий, заливистый храп. Но богатырь даже не шелохнулся.
- Наиболее интересные формы приняло аграрно-промышленное кооперирование в Молдавии...
Но и эти формы не увлекли слушателей. Лишь трехглазый двойник Марата Удакова вслух заметил, что не худо бы эту Молдавию взять на меч, если там так интересно.
- Процесс создания аграрно-промышленных комплексов отнюдь не сводится к простому слиянию совхозов и консервных либо винодельческих заводов...
- А мы-то думали, сольем - и все дела! - снова подал голос Раман Сараторский. Большая часть актива уже погрузилась в сон плотно и основательно. Король свирепо зыркнул на графа-особиста. Тот почему-то сиял и показывал государю большой палец.
Канцлер Калидор притворно прикрыл глаза и делал вид, что тоже придавил, а герцог Тубарет, напротив, вставил между век щепочки, чтобы не смыкались.
- Аграрно-промышленное кооперирование - верный путь дальнейшего развития сельского хозяйства, его интенсификации. Оно вскрывает и ставит на службу огромные резервы как промышленности, так и сельского хозяйства. Теперь, товарищи, рассмотрим состояние дел непосредственно у нас, в Листоранском крае...
Но рассматривать было уже не с кем, только Раман из Саратора не поддался и хитро поглядывал на короля, готовый высказать практически любую гадость. Виктор Панкратович содрогнулся от негодования и совсем уже было решил еще разок прибегнуть к Митирогнозии, но тут в камин вбежал испуганный слуга и доложил, что один из деревянных телефонов в королевском кабинете трезвонит как оглашенный. Востромырдин дал знак Калидору следовать за ним в кабинет.
Действительно, самый большой красный телефон, без диска, с гербом, аж подпрыгивал на полированной столешнице. Виктор Панкратович сорвал трубку и согнулся.
- Востромырдин на связи!
В трубке раздался наглый голос:
- Какой такой Востромырдин? Это «Исламстройдеталь»? Мне Демоницкого Рудольфа Тулубеевича!
- Номер надо правильно набирать! - рявкнул Виктор Панкратович и с грохотом бросил трубку. Потом рухнул в кресло и обхватил голову руками, поняв, что натворил. Ведь это же был пароль! Да пусть и не пароль, а ошибка в соединении - все равно надо было воспользоваться возможностью выйти на Мир и дать о себе знать. Король застонал. Телефон безмолвствовал. Напрасно Виктор Панкратович крутил его, вертел и даже треснул об стол. Потом вспомнил, что за ним присматривают телекамеры, и выказал на лице почтительное ожидание. Сволочи бароны! Попробовали бы они на правдашнем пленуме так демонстративно и организованно кемарить! Вон как заливаются на сорок четыре колена, а некоторые даже кричат во сне, да так жалобно...
- Не ходи, государь, - неожиданно сказал Калидор и положил королю руку на плечо, не давая подняться. - Там и без тебя управятся. Я-то видел, каких трудов стоило тебе навеять на эту банду заговорщиков Смертный Сон. Остальное довершит тайная стража. Не уйдет ни один. Мы с графом разгадали твой высокий замысел. Враг повержен подобно троцкистам и бухаринцам, о которых ты нам столько рассказывал. В Листоране должен быть только один хозяин...
Виктор Панкратович оттолкнул старика, вскочил и выбежал в зал. Тошнотворный запах беды стоял в воздухе. Среди опрокинутых лавок лежали, сверкая окровавленными доспехами, те, кто только что представлял собой цвет листоранского дворянства. Между закованными в металл телами бродили люди в черном, добивая раненых какими-то жуткими двузубыми вилами - в глаза. Кровь подтекала к ботинкам короля.
- Вот и все, повелитель, - ласково сказал граф Ливорверт, вытирая галстуком широкий нож. - Не один твой предшественник мечтал об этом дне. С первой победой тебя, король...
Виктор Панкратович закрыл глаза и начал блевать.

Глава 10

Дорога все шла лесом, но уже стали попадаться явные признаки человеческого жилья: огороженные жердями поляны, на которых произрастали всякие вкусные вещи, тележное колесо - треснувшее, но искусно вырезанное из цельного куска, а потом дорогу пересекла, позванивая колокольчиком, какая-то скотина, по своим тактико-техническим данным вплотную приближавшаяся к корове. И наконец, навстречу полковнику с капитаном вышла древняя старушка, проводящая поиск пропавшей скотины. Старушка похвалила военнослужащих за бравый вид, горячо поздравила со славной победой над зубастым голяком и сказала, что всего три дня тому назад встретила на этой же дороге двух весьма прекрасных принцев, отягощенных, по всей видимости, военной добычей. Принцы говорили с ней, как с благородной дамой, и даже угостили конфетой, после чего двинулись дальше, распевая песню, да такую душевную, что деревья ходили ходуном и выворачивались с корнями.
Деряба и Шмурло не менее вежливо попрощались со старушкой и только потом сообразили, что она ведь была первым встретившимся здесь человеком и ее по такому случаю следовало допросить с пристрастием и, может быть, даже с нарушением ленинских норм.
Победители голяка положили себе, что уж следующего-то «языка» они не упустят, не пальцем деланные! Но следующим, к сожалению, оказался совершенно пьяный детина, почивавший на обочине. Детину трясли, били по щекам, ставили на ноги, но он упорно возвращался в прежнее покойное положение. Зато там же, на обочине, удалось обрести десятка полтора окурков от сигарет «Мальборо» и три пластмассовых стаканчика одноразового пользования. Из этого неопровержимо следовало, что набирался детина не один, а под компетентным руководством Рыло и Гидролизного. «Сколько же он здесь валяется?» - удивился Деряба и подумал, что со временем тут нечисто.
Шмурло и Деряба присели рядом с пьяным телом и задымили, прикурив от выдернутой травинки. Внезапно Деряба встрепенулся и потащил полковника с обочины в кусты. Через минуту и Шмурло услышал конский топот. Из-за поворота выехал всадник в черных с золотом доспехах. На верхушке причудливого шлема трепетал небольшой флажок. Длинным копьем всадник пошевелил детину, но быстро убедился в тщете своих усилий.
- Мир, дружба! Мир, дружба! - вышел из кустов, повинуясь тонкому Дерябиному плану, полковник Шмурло.
- А, очень хорошо! - обрадовался полковнику госбезопасности рыцарь. - Ну-ка, хамская морда, ступай впереди коня и возглашай поминутно: «Берегитесь, люди знатные и простые, едет маркграф Миканор, Соитьями Славный!»
- Товарищ военнослужащий, мы здесь с дружественными намерениями... - начал было Шмурло.
- Ну какой я тебе, псу, товарищ? - весело спросил рыцарь. Голос был молодой, слегка приглушенный металлом шлема. - Я ведь тебя, бродягу безродного, на службу к себе принимаю.
- А какой оклад денежного содержания положишь? - поинтересовался Деряба, неведомо когда и как очутившийся на другой стороне дороги.
- Прекрасно! - вскричал рыцарь. - Вас двое! Значит, сможете возглашать непрерывно, как и указано... Что же касается жалованья, то не довольно ли и той награды, что я сохраню презренные ваши жизни?
- Вот козел! - обиделся Деряба и прыгнул. Бывший японец мог гордиться своим учеником, потому что удар Дерябиной пятки, именуемый «чугуна-гиря», пришелся всаднику в голову. Тот покачнулся, но в седле усидел, молниеносно отбросил в сторону длинное и неудобное копье и выхватил из-за спины зазубренный меч. Лезвие разрезало воздух над головой капитана, который немедленно прыгнул вторично, нанеся в грудь рыцаря смертельный удар «ваши-мамаши». Так повторилось несколько раз. Плащ Дерябы покрылся многочисленными порезами, а доспехи всадника - вмятинами. Стратегическое равновесие попытался нарушить полковник Шмурло, коварно подкравшийся к рыцарю сзади, чтобы огреть его поперек спины своим посохом. Но рыцарский конь так наподдал полковнику копытом, что тот отлетел в сторону и улегся рядышком с детиной.
Наконец Деряба устал прыгать и пинать рыцаря, а тот замучился махать мечом. Несколько мгновений оба не двигались, потом всадник махнул свободной рукой и отправил меч обратно за спину. Деряба отступил на несколько шагов назад, показывая, что прыгать более не собирается. Тогда всадник снял шлем и обнажил прекрасную кудрявую голову.
- Твое счастье, что не напоролся ты на старого барона Литягу, - сказал красавец. - Я же, увы, лишь соитьями славен, а не боевыми искусствами.
- Чем славен? - не понял Деряба, повторив вопрос далекого Виктора Панкратовича.
Рыцарь сделал жест, не оставляющий сомнений. Капитан расхохотался и немедленно поведал гусарский анекдот на эту тему. Маркграф Миканор не остался в долгу.
К тому времени, как очнуться полковнику Шмурло от удара копытом, оба противника уже казались давними друзьями. Маркграф рассказал, что королевский указ обязывает его, Миканора, держать слуг, провозглашающих его появление во всех населенных пунктах страны Листоран, чтобы добрые люди, знатные и простые, успели запереть и попрятать своих жен, дочерей и других родственниц от греха подальше. Королевские указы здесь не больно-то уважают, а этот почти все бароны восприняли с удовольствием и требуют неукоснительного его исполнения. Миканор с воодушевлением повествовал о том, как женщины своими слабыми кулачками вышибают толстенные двери и рвут цепи, стремясь в маркграфовы объятия. В доказательство он протянул Дерябе шлем, чтобы тот смог как следует рассмотреть изображение на флажке, и Деряба убедился: все точно как у Петра Великого. «На меня даже латы обыкновенные не налазят!» - хвастал Миканор. Деряба между делом осторожно выспрашивал нового знакомца о здешнем общественном устройстве и вооруженных силах. Миканор отвечал охотно, но все время сбивался на свои немалые достижения. Потом он по-хорошему попросил капитана с полковником все-таки поработать на него, покричать в деревнях и поселках во исполнение королевского указа, потому что его собственные слуги давным-давно разбежались, - нормальная семейная жизнь вблизи маркграфа была невозможна.
Наконец сговорились о жалованье и ударили по рукам. Маркграф добавил, кстати, что неделю назад вот так же предложил поступить к нему на службу двум странным безлошадным рыцарям, но те наотрез отказались и в утешение починили Миканору старые латы, отчего те стали лучше новых. «Неделю?» - изумился Деряба, но уточнять не стал. Шмурло стонал и кряхтел, хотя дешево отделался. «У нас давно отучились в спину-то бить», - простодушно говорил маркграф.
Нужно было двигаться дальше. Деряба спросил, можно ли бросить вот так спящего детину, не случится ли тому какого худа, не съедят ли его голяки. Рыцарь ответствовал, что по эту сторону Рыхлой Воды голяки не водятся. Что же касается детины, то он лежит вот так, при дороге, с самого маркграфова детства и просыпается только в том случае, когда по дороге проходят или проезжают люди с выпивкой; обычай велит непременно остановиться и чуток попировать с детиной, а то пути не будет.
- А-а, значит, у тебя ничего нет? - разочарованно сказал Деряба.
- Ну как же нет? - обиделся рыцарь и достал из седельной сумки добрую флягу.
- Отчего же он не проснулся?
- Так на фляге-то «вода» написано, он и не чует. - Миканор отвинтил крышку. Детина немедленно встрепенулся, вскочил и подбежал с пластмассовым стаканчиком. Маркграф, не говоря ни слова, налил ему. Детина выпил и вернулся на свое постоянное место. Отхлебнули как следует из фляги и Деряба с полковником. - Хороший у него стаканчик, маленький, - похвалил детину маркграф и отер уста. - А то он одно время ведерко к руке цепью приковал - вот разорение-то было...
Несмотря на красоту и успехи по женской части, Миканор, Соитьями Славный, был явно скуп. Да и откуда взяться широте души, когда бабы сами бросаются.
Вино оказалось веселое, шлось веселее. Деряба и Шмурло даже стали тренироваться, кричать маркграфский лозунг, добавляя к нему элементы народного словотворчества, отчего конь Миканора то и дело становился на дыбки, сам же польщенный всадник заходился счастливым смехом. Деряба заметил, что королевский указ - самая настоящая реклама и за нее следовало бы приплачивать королю. За доброй беседой время шло быстро, а никакого населенного пункта до сих пор не попадалось. Поэтому стали подыскивать поляну для ночлега.
Спешиться для маркграфа было целой проблемой. Он выбрал дерево с крепкой ветвью на подходящей высоте, ухватился за нее руками и подтянулся. Конь по инерции сделал пару шагов и остановился. Маркграф спрыгнул. Из конского седла торчал тонкий металлический стержень, соединявшийся, как видно, с латами. Миканор осмотрел конские копыта и нашел, что левая задняя подкова держится на честном слове. На речь же Дерябы, что коня следует напоить и накормить, только махнул рукой.
Наскоро поужинали съедобными корешками, причем маркграф привередничал и говорил, что надергали, мол, разной дряни, словно малые дети, и что добрые люди этого вовсе не едят. Явилась заветная фляжка, спутники еще посмеялись, поболтали и пожелали друг другу доброй ночи.
Ночью, правда, случилось незначительное происшествие.
Деряба подождал, пока маркграф захрапит как следует, вылез из-под плаща, укрыл им присмотренное еще дотемна бревно и тихонько пополз к рыцарю, сжимая в кулаке острый зуб голяка. Миканор лежал неподвижно, только отблески догорающего костра играли на полированном металле панциря.
Деряба метнулся вперед, откинул левой рукой забрало и погрузил смертоносную кость внутрь шлема. Зуб голяка хрустнул и сломался. Головы в шлеме не было. В латах вообще никого не было - маркграф Миканор, Соитьями Славный, с проклятиями пытался освободить меч, застрявший в бревне, которое подменяло собой Дерябу.
Коварные хитрецы посмотрели друг на друга с нескрываемым уважением и только руками развели. На Миканоре тоже было что-то вроде солдатского исподнего, и они походили сейчас на двух казарменных шутников, подложивших друг дружке под простыню металлическую щетку для зачистки контактов.
А в целом ночь прошла спокойно.
Утром Миканор навязал своим спутникам в качестве завтрака уж какой-то совсем особый корешок, коему он был якобы обязан своими достоинствами. Корешок и вправду был хорош, вроде горячей сардельки. Маркграф еще раз поцокал сокрушенно языком, осмотрев подкову, потом загремел латами, водружая их на седло. Шмурло и Деряба, отойдя в сторону, наблюдали за его действиями. Когда в седле образовался пустой всадник без головы, Миканор, нахлобучив шлем, проворно вскарабкался на дерево, примерился и, словно бы складываясь в воздухе, рухнул вниз. Ноги его непостижимым образом проскользнули в кирасу через отверстие для шеи. Да что ноги! И место их произрастания, и хваленое хозяйство, и крепкая грудь, и широкие плечи - словом, все тело маркграфа моментально заполнило латы, только защитные пластины шлема лязгнули о наплечники.
- Да уж, сорок пять секунд - подъем! - восхищенно сказал Деряба, потом поинтересовался: - А если в степи придется, тогда как?
- В степи - другой разговор, - важно ответил рыцарь. - В степи как раз все наоборот делаешь и слово совсем другое говоришь... В степи, знаешь, степнячки... - И сладко зажмурился.
Деряба, не желая чувствовать себя посрамленным, с места выполнил тройное сальто через голову, и они тронулись в дальнейший путь.
Вскоре им встретилось стадо голов на сорок, руководствуемое малолетним пастушком. Пастушок был пацан и пацан, он вежливо склонялся в поясном поклоне перед конным, зато коровы... Уж такие это были коровы, что полковник Шмурло еще долго все оглядывался.
- Деревня близко, - определил маркграф. - Так что вы, друзья, начинайте.
Деряба набрал побольше воздуху.
- Берегитесь, люди знатные и простые, едет маркграф Миканор, Соитьями Славный!
Потом тот же текст провозгласил полковник, и дело пошло попеременке.
Труды их не пропали даром: едва лишь за поворотом показалась первая изба, как послышались сдержанный, суровый мужской плач и басовитые причитания. Навстречу конно-пешей группе поспешал пожилой крестьянин в полосатых оранжево-зеленых штанах и высокой меховой шапке, на которой болталась какая-то медаль.
- Здравствуй, твое сиятельство, а вот не изволишь ли откушать и выпить с дороги, а жены и девы наши все как одна ушли на ярмарку...
- Вот незадача, - сказал маркграф и подмигнул Дерябе. Потом ухватился за крышу ближайшей хижины и покинул седло. - Врет староста, - сказал он спутникам. - Какая нынче ярмарка, когда птица Шарах еще не выла?
Тут он вспомнил насчет подковы и потребовал кузнеца.
Староста смущенно потупился и почесал ручищей щетинистый лоб.
- Не изволь гневаться, только наш кузнец, в столице по королевскому указу побывав, как бы умом решился: закрылся в кузне с подмастерьями и кует там счастия ключи.
- Чего кует? - удивился Миканор.
- Счастия ключи. Для воров, должно быть. Король им там какую-то волшебную песню пропел, вот он и кует. И вообще теперь в деревне он главный, а не я...
- Вздор какой, - сказал маркграф. - Разве мало кузнецам почета и без того?
Староста только руками развел шестипалыми. Миканор велел подать себе бочку горячей воды для мытья, причем желал мыться непременно на улице, а староста дерзко доказывал, что в помещении куда удобнее и ветерком не ознобит. Но маркграф настаивал, пришлось сделать по его.
Покуда рыцарь омывал усталые члены свои, староста по-свойски объяснил Шмурло и Дерябе, что живут здесь люди беззащитные, так как барон ихний, по слухам, сгинул в Макуххе наряду с другими, иначе он ни за что не позволил бы порочному маркграфу полоскаться на глазах всей деревни.
- Мне-то что, - говорил староста. - Я своих троих дочек запихал в погреб, а двери еще телегой подпер. Я за людей сердцем болею, хотя от маркграфа этого дети, надо сказать, бывают крепкие и удачливые, но нельзя же так-то... Вон, гляди, гляди, как глаза-то сверкают!
И верно, за окнами, за дверными щелями то и дело вспыхивали любопытствующие огоньки.
Вернулся из бочки маркграф и немедленно стал допытываться у старосты, нет ли поблизости странствующих торговцев рабами. Староста отвечал, что нет и давно не было, а есть зато трактир, где сиятельного гостя и спутников его угостят как полагается и предоставят удобный ночлег в отдельном помещении. Миканор все никак не торопился завернуться в принесенную махровую простыню, повергая мужчин в бессильную зависть. Староста под видом почтительной заботы помог ему, отчего глаза, горящие по щелям, изрядно потускнели.
Трактир был чистый и просторный, в него набилось много деревенского люда, поскольку маркграф прибыл без войска и можно было не опасаться, что погонят в шею. Женщин в трактир, разумеется, не допустили, хотя визгу было много. Крестьяне восхищались плащами из шкуры голяка; потом один из них, бритоголовый крепыш, покопался в бороде и поднес к глазам Дерябы палец с небольшим насекомым - точной копией побежденного чудовища.
- У нас-то они вон какие, - объяснил он. - А там, за Рыхлой Водой, конечно, ему лучше не попадаться, - и казнил букашку между ногтями.
Наиболее бдительные стали требовать от Дерябы и Шмурло сведений о том, кто они такие и откуда. Маркграф горячо уверял, что оба ходят у него в пажах с раннего детства, но назвать имена затруднился и заорал, что негоже простолюдинам лезть в господские дела. Пришлось представиться самим, а Шмурло присовокупил, что оба они - советские специалисты, прибывшие работать по контракту с дружественным правительством Листорана, и всякому, кто их обидит, придется очень плохо на международном уровне. - Тогда ясно, - сказал бритоголовый. - Вы вроде тех, что в прошлом году через деревню проходили, брагу скоропостижную научили нас делать... Точно, вашей они породы, вот и ноздри такие же...
- Стоп! - встрепенулся Шмурло. - Это государственные преступники! Только почему же в прошлом году? Мы же от них едва на полдня отстали!
- Вы, может, и на полдня, - сказал бритоголовый, - а у нас они были в прошлом году. Но люди они не простые. Вот Итап их провожал самолично...
Человек, назвавшийся Итапом, охотно рассказал, как сердечно попрощался с Рыло и Гидролизным за околицей, и было вот что: чем дальше уходили крамольные слесаря, тем выше ростом они казались, и кабы не пошла дорога под уклон, то доросли бы и до самого неба. Деряба и Шмурло переглянулись. Мозги их отупели от постоянного удивления.
- А какого характера разговоры они тут вели? - спросил Шмурло.
- Характеры у них хорошие, всем бы такие, - ответил бритоголовый. Он был мужик как мужик, только посередине черепа у него находилось застекленное отверстие, в глубине которого мигал в такт словам лиловый огонек. - Наш барон хотел было их повесить, но они сами кого хочешь повесят. Барон видит, что деваться некуда, и открыл винные погреба... Ну, тут вы нам не поверите, сколько выпито было... Старики говорят, что и не люди это вовсе, а...
- Отчего же? - перебил Шмурло. - Этому-то как раз поверим, человеку доверять надо, таков наш девиз. Так о чем они говорили с бароном, к чему последнего склоняли?
Но тут подали еду. Деряба подумал: «Если простой народ так питается, что же у начальства на столах?»
Маркграф ел жадно да так много, словно с голодного острова приехал. И запивал все ведрами воды. Деряба забеспокоился, не станет ли худо новоявленному другу, и шепнул об этом бритоголовому.
- Вы люди пришлые, не знаете, - сказал тот. - Он же за себя и за коня ест. У баронов наших, видишь ли, кони особые, они даже и не кони совсем, они для баронов все равно что лишние ноги...
- Понятно, - сказал Деряба и схватился за голову.
- Только нынче остались кони без всадников, - продолжал бритоголовый. - Их и в хозяйство не употребишь, и на мясо не пустишь - это же все равно что человечину есть... Говорят, в Макуххе все баронские кони так и стояли в королевских конюшнях, покуда все не околели. Они же такие, что без хозяина двинуться не могут...
- Где же хозяева? - спросил Деряба.
Бритоголовый хотел было ответить, но тут все посетители трактира, словно истосковавшись по свежему слушателю, наперебой принялись рассказывать о страшных событиях в столице, начавшихся при новом короле.

Глава 11

Люди в Макуххе по-разному оценивали резню, организованную во дворце. Многие говорили, что дать окорот баронам надо было давно, но не до такой же степени! Купцы и лавочники откровенно радовались, что не придется больше платить пошлину на баронских землях, и славили решительность Виктора Панкратовича.
Из уст в уста передавался слух о том, как известный Раман из Саратора успел-таки, пользуясь своей знаменитой ксивой, расстроить желудки бросившихся на него убийц и уйти с конем безвредно, чтобы и дальше сочинять клеветнические песни и баллады.
Сам король долго пребывал в угнетенных чувствах, но потом решил, что мертвых все равно не воротишь, а с феодальной раздробленностью надо кончать.
«Правда, могут сказать, что я пошел на поводу у местнических настроений, - рассуждал Виктор Панкратович. - Зато в нерешительности и оппортунизме не обвинят. Верно, не надо было мне в зал выходить... Бр-р! Но храпеть на пленарном заседании - это, знаете ли, прямой вызов. Кстати, Ливорверта этого надо бы бросить куда-нибудь на низовку, с глаз подальше - мужик опасный и самостоятельный».
Виктор Панкратович посоветовался с герцогом Тубаретом насчет графа, и Тубарет заверил, что никаких проблем с графом вовсе не предвидится. И верно, вечером того же дня герцог торжествующе швырнул голову Ливорверта прямо на королевский письменный стол.

Хорошо тому живется,
Кто лишился головы:
И не естся, и не пьется,
И не ходится, увы!

И Виктор Панкратович, к удивлению своему, обнаружил, что вид отрубленной головы вовсе не вызывает у него отрицательных эмоций и стрессового состояния. Востромырдин распорядился издать указ, согласно которому граф объявлялся главой баронского заговора, инспирированного западными спецслужбами. Страшась неизбежного в таких случаях разоблачения, негодяй уничтожил своих сообщников как опасных свидетелей, но король без труда разгадал его коварство и подверг высшей мере социальной защиты. Канцлер Калидор окончательно уверился, что новый повелитель - воистину государственный муж и Листорану неслыханно повезло. Правда, со смертью графа оборвались и все связи с листоранскими разведчиками в сопредельных государствах, но тогда король об этом вовсе не думал.
К тому же стали приходить тревожные сообщения с мест. Оставшиеся без баронов крестьяне кое-где стали подниматься с оружием. Одни желали отомстить узурпатору за доброго хозяина, другие - расправиться с родней хозяина злого, чтобы и духу баронского не осталось.
- Необходимо поддержать товарищей повстанцев, - сказал король. - Деньгами, оружием, военными советниками.
- Но, государь, - попробовал возразить Калидор, - это же наши крестьяне! Их усмирить надобно.
- Узко мыслишь, товарищ Калидоров! - рассмеялся король. - Помнишь, что я тебе про Остров Свободы рассказывал на последнем едином политдне? Мы должны повсеместно поддерживать национально-освободительное движение, проявлять поистине братскую солидарность со всеми борющимися массами. В этом, и только в этом, наша сила. Возьмем, к примеру, товарища Луиса Эмилио Рекабаррена, деятеля коммунистического и рабочего движения Латинской Америки...
До сих пор все поступки и решения короля вели к лучшему, и Калидор, поборов сомнения, отдал соответствующие распоряжения.
Канцлер вообще выказал себя, несмотря на преклонный возраст, чрезвычайно гибким государственным деятелем, лишенным не только совести, но и других предрассудков и предубеждений. Программные задачи партии схватывал он, казалось, на лету, текущий мимо него момент понимал неизменно правильно, а главное - быстро овладел основами партийного строительства, начав возводить разорительный для казны собственный дворец за городом. Специально для своего повелителя он предложил ввести в число общенародных праздников и День работника престола, чем вызвал у Виктора Панкратовича самые теплые чувства. Да и то сказать, старик Калидор канцлерствовал уже при третьем короле и всегда был незаменим.
Предшественником Востромырдина на троне был тренер по хоккею с шайбой из города Кушки, чрезвычайно страдавший из-за отсутствия льда в Замирье. От него остались только упоминавшиеся уже боевые клюшки и боевой клич «Шайбу! Шайбу!», приводивший в ужас агрессивных соседей. А до тренера Листораном правил тишайший рязанский краевед, которого вытащили из «столыпинского» вагона, следовавшего на Колыму, - тот вообще всего боялся и ничему не перечил, но внес, правда, огромный вклад в здешнюю географическую науку.
Несколько смутило абсолютиста Калидора королевское заигрывание с кузнецами. Зачем было отрывать их от дела, организовывать всякие слеты, форумы, школы передового опыта? Что это за Счастия Ключи и Щит Родины? Кузнецы и без того слишком много о себе понимают, а тут еще король внушает им, что они эти... гегемоны...
«Мне бы таких старичков в аппарат побольше - я бы наделал делов!» - думал про соратника Виктор Панкратович.
Удивительное дело, но Востромырдин совершенно не испытывал ностальгии, свойственной, как известно, даже распоследней белоэмигрантской сволочи. «Видно, я и впрямь здешний кадр, - решил король. - Может, я и ЦК теперь неподотчетен и пользуюсь правом экстерриториальности?» Но испытывать судьбу не хотелось: вдруг да этот Калидор никакой не Калидор, а крупный советский разведчик Судоплатов? Сделаешь неверный шаг - тебя и ткнут ядовитым зонтиком куда следует...
Поэтому перед предполагаемыми телекамерами был Виктор Панкратович необыкновенно лоялен, да и звонков по деревянным телефонам можно было ожидать в любую минуту. Пришлось посадить в приемную секретаршу.
- Да пострашнее найдите, - распорядился Виктор Панкратович. - Чтобы аморалку не приписали.
Приказ был выполнен столь буквально, что, войдя в собственную приемную, король потом трое суток заикался, а зеленый гребень на голове поседел.
- Ты чего, государь? - искренне изумлялся Калидор. - Это же обыкновенная степная хопуга. Она поумнее иного человека бывает. А что зубы шевелятся, так ведь и она жить хочет.
В большое замешательство пришел великий герцог Тубарет, на радостях назначенный главнокомандующим. Войско в Листоране состояло в основном из баронских дружин и собиралось в случае войны, а теперь поди собери! Слабо его утешали и рассказы короля про Чапаева и маршала Жукова.
- Где же мы столько народу на убой наберем? - сокрушался полководец. - Мы же не кирибеи какие-нибудь - по сотне детей в шалаше у каждого! Листоранцы никогда числом не брали, а только выучкой...
- Учиться военному делу настоящим образом! - напомнил король известный завет.
- У кого - у Литяги покойного? - горевал Тубарет. - Конницы теперь нет, пехоты нет...
- Хочешь мира - проводи политику мира, борись за эту политику! - сказал король другой завет.
- Легко сказать - борись! Разве ты не знаешь, что после смерти рыцаря не только что конь никуда не годится, но и оружие его, и доспехи в прах рассыпаются?
- Оружием нам помогут, - уверенно сказал Виктор Панкратович. - Палестинцам помогают, а нам тем более помогут.
- Железным оружием?
Виктор Панкратович прикусил язык. В самом деле, поди докажи в международном отделе, что оружие здесь нужно специальное, из дюраля или титана! А титановый меч, поди, дороже «калашникова» обойдется...
По образованию Виктор Панкратович считался металлургом, и очень его смущало, что кузнецы в Замирье вовсе не машут молотами и даже не разводят огня, а приговаривают только секретные заклинания да строят пальцами разные хитрые фигуры, в результате чего из куска руды мало-помалу возникает добрый клинок. Но ведь сколько времени на это уйдет!
- Так, - сказал король. - Кто у нас враг номер один?
- Ты же знаешь, государь, что Аронакс.
- Хорошо, - сказал Виктор Панкратович. - А кто там у них королем?
- Скопидар Пятнадцатый, грызи его хопуга!
- Ладно, - сказал Виктор Панкратович. - А нет ли за этим королем каких-нибудь странностей?
Непрост, непрост был Востромырдин! Разве мыслимо, чтобы его одного сюда забросили?
- Странностей у него, государь, - отвечал герцог Тубарет, - что икринок у птицы Шарах. Ливорверт-покойник все про него доподлинно знал. Во-первых, поперек себя шире, хотя и не ест почти ничего - боится, что отравят. Пьет, правда, за семерых, но с умом. На охоте требует, чтобы дичь ему загодя к деревьям привязывали, вот до чего ленив. Стреляет худо, меча поднять вовсе не может. На совете двух слов связать не умеет - на бумажке ему особый холуй пишет, ты не поверишь! Ксивы простой путем не сложит! А еще он, государь, стыдно сказать...
И Тубарет поведал своему королю о наиболее странной, на взгляд листоранца, привычке вражеского владыки.
- Весь народ в Аронаксе дивится, откуда такой выродок только и взялся! - закончил доклад герцог.
«Я зато знаю, откуда взялся! - возликовал про себя Виктор Панкратович. - Откуда надо, оттуда и взялся! Это же натуральный Семен Пантелеевич! То-то его в крематории сожгли, чтобы тела никто не видел! Вот он, значит, где, Семен-то Пантелеевич... Да, и медведей ему к дереву привязывали, и остальное сходится... Вот оно как у них... Аронакс ведь тут самая большая страна - как раз его уровень. И связь с Москвой у него непременно есть. И оружие есть. И он для меня здесь - наивысшая инстанция со всеми вытекающими...»
Виктор Панкратович приказал вызвать канцлера.
- Вот что, товарищи дорогие, - сказал он. - Интересы внешней политики государства настоятельно требуют заключения с Аронаксом договора о дружбе, сотрудничестве и взаимном добрососедстве...
Соратники ахнули:
- Такого сроду не было! Какой такой договор - в Аронаксе мать родную из-за пирога со жвирцами зарезали, отца родного кочевникам на мясо продали! Они сапоги-то и те на голову натянуть норовят...
- Это все предрассудки, - сказал король. - Вы что, простой вещи понять не можете? В Аронаксе-то вышестоящая партийная организация!
Канцлер укоризненно покачал головой:
- Народ нас не поймет, государь.
- Да? Формулировок нахватался? А Варшавский Договор с кем заключать будем? С баратинами?
Канцлер все понял и подмигнул Тубарету:
- Ну, если Варшавский - другое дело. Давно этот Аронакс пора прибрать к рукам...
- Тихо ты! Прибирало нашлось! Кто Семен Пантелеевич - и кто я! Вот когда переведут меня в Аронакс, тогда и поговорим. А пока следует субординацию соблюдать...
- Мудрости твоей, государь, постигнуть нам не дано, - грустно сказал Калидор. - Но все будет по твоему слову, ибо провижу скорую и славную победу...
- В каком состоянии королевская казна? - впервые поинтересовался Виктор Панкратович.
Канцлер покраснел и назвал цифру - с поправкой на собственное строительство.
- Сколько же это в рублях будет? - мучительно размышлял вслух король. - Все равно придется по максимуму платить, я все-таки не уборщица...
Он долго делал на бумажке соответствующие подсчеты и наконец подал ее канцлеру.
- Данную сумму, - торжественно сказал он, - следует незамедлительно отправить королю Аронакса Семену Пантелеевичу Скопидару Пятнадцатому...
- Грызи его хопуга, - машинально добавил Тубарет.
- Данную сумму? - не поверил канцлер. - То есть дань? Никогда и никому Листоран не платил дани, а уж тем более аронакским Скопидарам. Напротив того, они нам каждый год отступного платят, чтобы не обижали...
- Товарищи, товарищи, - сказал король. - Вы с Уставом знакомились? Вот и выполняйте.
- Срам какой, позор! - выкрикнул герцог.
«А вдруг это не Семен Пантелеевич? - подумал король. - Здесь ведь тоже сволочей хватает. Да нет, конечно Семен Пантелеевич, больше некому...»
- Срам - партвзносы утаивать! - рявкнул он. Тут, кстати, пришлось волей-неволей растолковать соратникам, что такое партвзносы и на какие хорошие дела они обычно тратятся.
- Знал бы, сроду заявления не подавал, - ворчал герцог вполголоса. - Да еще на парткомиссии стыда хватил - что да что делал до семнадцатого года... Что делал, что делал... Что молодой герцог до семнадцатого года делает? За служанками бегает, вот что...
- Больно много воли берешь, товарищ герцог, - назидательно сказал Востромырдин. - Вот сам взносы и повезешь.
Тубарет запротестовал, что, мол, не дело оставлять войско без головы в такое тревожное время, но тут прибежал слуга с криком:
- Государь! К телефону!
В приемной страхолюдная секретарша-хопуга уже басила в трубку:
- А как тебя зовут, мальчик? Сережа? А ты вкусный?
Стараясь не глядеть на образину, Виктор Панкратович вырвал трубку:
- Востромырдин слушает!
- Дяденька! - раздался детский голос. - А где Баба-яга? Ты ее убил?
- Убил, убил, - успокоил ребенка король. - Папа дома?
- Нет, папа на Марсе, я как раз в центр управления полетов звоню... А это не Центр? Тогда извините...
- Стой! Не вешай трубку! - взмолился Востромырдин. - Ну, мама дома? А дедушка? Дедушка у тебя коммунист?
- Дедушка у меня губернатор, - похвастался далекий Сережа.

Глава 12

Есть пила «Дружба», а есть и пила «Любовь», и она куда страшнее, ибо первая уязвляет дерево, вторая же - самое сердце человеческое.
Наевшись, напившись и наслушавшись новостей в трактире, маркграф Миканор, Соитьями Славный, со своими спутниками расположились ночевать в сарае, по-простому, на соломе. Миканор и Деряба дали друг другу на сон грядущий крепкое слово, что не станут предпринимать ночью никаких диверсий, потому что и без того от мужиков можно теперь ожидать всякого. Деряба от нечего делать принялся подначивать маркграфа: дескать, не обломится ему тут ничего, поскольку даже староста запер своих дочерей в погреб.
- Погреб - это пустяки, - сказал маркграф и мечтательно потянулся всеми косточками и хрящиками. - Всяко запирали. И на семь замков, и за бронзовой дверью.
С этими словами он добыл из переметной сумы струнный инструмент и перебрал тонкими пальцами по грифу.
- О! - оживился Деряба. - «Нейтральную полосу» знаешь?
Но маркграфу эта песня была незнакома, как, впрочем, и все остальные, предложенные капитаном. Вместо этого он тоненько-тоненько затянул:

Хорошо тому живется,
Кто красавицей любим:
Даже в Мир она пробьется,
Устремляяся за ним!

Ноты из инструмента вылетали тоже довольно противные.
- Нормальный голос, - похвалил Деряба. - Типа Валерия Леонтьева.
Маркграф спел еще несколько ксив такого же любострастного содержания, и Деряба почувствовал, как что-то шевелится. Шевелилось непосредственно под ним, под соломой, под землей. Капитан вскочил и в слабом сиянии зеленой свечи увидел, что из соломы торчит чья-то рука.
- Я же говорил, - пожал плечами маркграф и еще сильнее ударил по струнам.
К руке присоединилась другая; солома полетела в стороны, и над земляным полом показалась чумазая, но симпатичная рожица, а потом и ее хозяйка в целом.
- Подруги есть? - по привычке спросил проснувшийся от шума Шмурло. Первая из дочерей старосты уже обнимала перепачканными в земле руками поющего маркграфа, а две другие выбирались из подкопа. Сестрица отпихивала их от Миканора ногами, и бедные девушки были вынуждены удовольствоваться капитаном и полковником, найдя, что они тоже ничего себе на крайний случай.
- И вот так всю жизнь, - объявил маркграф, увлекаемый своей избранницей за дощатую перегородку. Но и там сиятельный повеса не оставил своих музыкальных упражнений. Голос его, равно как и содержание песен, оказал на военнослужащих и их случайных подруг необыкновенное и желаемое воздействие.
Подобно Виктору Панкратовичу, Шмурло и Деряба смогли лично убедиться, что женщину в Замирье можно уговорить только добром, что и было сделано и по мере сил повторено.
Песня не кончалась.
- До сих пор голосит, идол, - пожаловался утомленный Шмурло, но как раз тут песня и смолкла. Подруга Дерябы стала щипать капитана и уговаривать его хотя бы посмотреть одним глазком на прославленные действия маркграфа. Деряба долго ворчал, потом сдался, пробил мизинцем дырку в доске и посмотрел.
- Струна лопнула, новую натягивает, - объяснил он своей старостиной дочке и щелкнул ее по носику.
...Путь от деревни до деревни был неблизкий. Приходилось ночевать и в лесу, и в поле. Один раз среди бела дня на маленький отряд налетели вовсе уж нехорошие существа с человеческими туловищами и головами, но при стрекозиных крыльях и шести шипастых лапах. Особенно страшными были их лица - совсем как у людей, только глаза огромные и бессмысленные. Атакуя, твари издавали низкое гудение. Маркграф прикрывался сверху мечом, а Деряба колол своим страшным копьем. Шмурло сперва боялся, но потом тоже приладился бить нападавших дубиной по всем местам. Три зверя подыхали на дороге, остальные с воем умчались прочь.
- Странно, - сказал маркграф. - Что это они прямо на тракте охотятся? Осмелели или от голода?
Деряба сказал, что спросит у своей ванессы, когда она в очередной раз прилетит. Малютка почему-то привязалась к капитану и за дорогу уже несколько раз выручала всю группу, указывая родники и самые вкусные растения.
В следующей деревне их встретили холодно и накормили весьма скудно.
- Самим жрать нечего. Эх, как мы десять-то лет назад бродячих святых-то встречали!
Разумеется, речь шла о Рыле с Гидролизным. Шмурло заикнулся было, что это никакие не святые, но мужики так на него глянули, что полковник госбезопасности заткнулся.
Деревня была малолюдной, баронский замок давно разорили и разграбили повстанцы. Подковать маркграфского коня было снова некому: здешний кузнец тоже ковал-ковал Счастия Ключи, а потом его опять вызвали в столицу ковать какой-то особый щит. Правда, кузнец до столицы не дошел...
- Мы бы и вас повесили, - чистосердечно говорил здешний староста, - да из-за этого красавца нам бабы потом никакого житья не дадут...
Маркграф этим нисколько не смущался и спрашивал, нет ли здесь неподалеку работорговцев. «Дались ему эти работорговцы?» - удивлялся Деряба.
- Да нужны для одного дела, - отмахивался маркграф, но и ему было не по себе. - Что же мы так долго шли? Ведь до темофейских баронов всего-то полдня ходу было, - объяснял он. - А баронесса и того быстрей прибегала...
Здешние женщины не подвели: напихали маркграфу в переметные сумы вина и лакомств - лесные корешки путешественникам изрядно надоели.
До третьей деревни и третьего замка добирались они, судя по часам полковника, две недели. Маркграф уже окончательно отказался что-либо понимать, а капитан с полковником и не пытались. Объяснения ванессы Дерябу не устраивали.
Замок состоял из одной-единственной башни, зато очень большой и высокой. Вокруг не было ни стен, ни крепостного рва.
- Литягам стены ни к чему, - пояснил Миканор. - Но это их замок, точно, я сколько раз во-он в то окошко лазил, только тут, похоже, давно уже не живут...
Но маленько-то жили: несколько оборванцев напали на путников у входа в башню, хотя поживиться у них было вроде бы и нечем. Оборванцы размахивали дубинками до тех пор, пока Деряба не показал на одном из них чрезвычайно секретный, даже в Японии мало кому известный удар «генкий-кацура», и оборванец выжил исключительно чудом. Оборванцы сдались и попросили поесть.
Накормленные из милости разбойнички рассказали, что поселились возле башни сразу же после Большой Голодухи, когда вся округа вымерла. Только это давным-давно было, при Гортопе Тридцать Девятом. Король сей вдруг распорядился враз выкопать из земли все дары ее и сложить их в большие амбары, чтобы потом на телегах и с песнями везти в столицу. Ослушаться крестьяне не посмели, поскольку из столицы были присланы на этот счет особые отряды. Во главе же каждого отряда стоял свой, деревенский кузнец, а кузнецы в сельском хозяйстве сроду ничего не понимали, хотя старались.
Разумеется, все выкопанное и собранное в три дня сгнило в амбарах, а все съедобные растения в лесах тоже от страха перед грядущим голодом повырвали и поели. Тут голод и грянул. Кузнецов, конечно, повесили, изготовлять оружие стало некому, чем немедленно и воспользовался коварный король Аронакса Скопидар Пятнадцатый, грызи его хопуга.
- Мы же их всегда били! - вскричал маркграф.
- Так наш король им первый дань придумал платить, вот они и обнаглели. Это сразу после Баронской Погибели случилось, - сказал разбойничек. - Я и сам, надо вам знать, баронет, только ничего о тогдашней жизни не помню.
Маркграф побледнел.
- Понятно, - сказал он наконец. - Значит, опять пришлось Эндустану время раскрутить...
- Ну-ка, ну-ка, - оживился Деряба. - Я тут и сам замечаю, что со временем ерунда какая-то получается.
Маркграф, поминутно ссылаясь на свою малую ученость («Сами понимаете, мне ведь с младых ногтей ни минуточки покою не было»), объяснил, что в трудную минуту Верховный Маг Листорана может ради спасения любезного отечества прибегнуть к крайнему средству: раскрутить как следует время, чтобы сорвать все планы злокозненного врага.
- Гончарный круг видели? Примерно так и у нас. Середка вращается еле-еле, а края так и мелькают, так и мелькают! В Макуххе, может, всего-то неделя прошла, а в провинциях уже и дети состарились. Но бывает и хуже...
И Миканор рассказал, что во время приснопамятного похода на Снегопур листоранское войско двигалось вперед так скоро и неодолимо, что время за ним не поспевало и сам маркграф, воротившись со славой (его выдающиеся способности помогли пехоте форсировать крепостной ров), застал в замке собственного деда бесштанным маркграфенком, но потом местные маги наладили все как надо...
Шмурло удивлялся тому, с какой легкостью воспринимает маркграф такие важные политические события.
Деряба предложил переночевать в замке, но оборванцы во главе с сомнительным баронетом наотрез отказались: башня могучего Литяги и при жизни-то пользовалась весьма дурной репутацией, а теперь туда и вовсе соваться не стоит. В башне зачастую пропадали люди, а некоторые пропали совсем. По ночам оттуда раздаются несвойственные добрым листоранцам звуки и такие же песни на незнакомых языках.
- Ерунда собачья, - подытожил Деряба и крепким пинком распахнул тяжеленные двери, ведущие в башню. Ванесса осталась сидеть у него на плече, и людям стало неудобно бояться, они двинулись следом.
Внутри, ко всеобщему удивлению, было светло, поскольку верхняя смотровая площадка была, оказывается, сделана из какого-то прозрачного материала и, несмотря на многолетнюю грязь и пыль, солнечные лучи все же проникали сюда. Под ногами расстилались серые от пыли ковры с длинным ворсом, от пола до потолка по стенам вилась спиралью деревянная галерея, на которой размещались дощатые пристройки и комнатки. Ворс на коврах давно истлел, и каждый шаг отпечатывался в нем, словно в снегу. Маркграф сразу же начал чихать и выбежал наружу. Он не успел как следует прочихаться, когда капитан позвал его назад.
- А ты ртом дыши, - посоветовал он. - Вот, погляди-ка сюда, узнаешь?
Гобелен, висевший над камином, был свеж и ярок, словно новенький. Ни одной пылинки на него не село. Изображены на нем были два великана в ярко-оранжевой одежде и таких же касках. Лица великанов были исполнены достоинства и покоя. Между ними на небольшом троне сидел крепкий мужчина с патологически длинными усами. Великаны положили свои громадные ладони ему на голову, как бы благословляя. В свободных от благословения руках один из гигантов держал прозрачную бутылку с прозрачным же содержимым, другой - дымящуюся сигарету.
- Узнаешь? - спросил Деряба.
Маркграф благоговейно снял шлем.
- Это же творцы всего сущего - божественные братья Шишел и Мышел! - воскликнул он. - А вот первый барон Литяга тут совершенно не к делу изображен. Самозванец! Ведь все же знают, что не ему, а нашему родоначальнику Шишел и Мышел предложили стать третьим, потому что род Миканоров наиболее знатен в Листоране...
- Это Рыло и Гидролизный, которые тебе латы чинили! - сказал Деряба.
Миканор застыл с разинутым ртом.
- И в самом деле, - произнес он наконец. - Горе мне, как же я сразу не догадался, что это не просто бродяги! Сказано же в священных книгах, что Шишел и Мышел непременно пройдут по Замирью, устремляясь к началу времен...
- Накрылось наше преследование, - заключил Шмурло. - Теперь начальство по головке не погладит...
- Да не в том дело, - досадливо отмахнулся маркграф. - Я вот у них денег попросить не догадался - такая досада! Есть у братьев такая щербатая монетка, с которой сколько сдачи ни сдавай - все мало будет! Тогда бы мне и вас не пришлось... - Тут Миканор прикусил язык и огляделся.
- Что не пришлось? - насторожился Деряба.
- Да нанимать не пришлось, - нашелся маркграф. - Я бы тогда от всех рогоносцев честь честью откупился и все сызнова начал!

Хорошо тому живется,
Кто всей суммой овладел:
Совершить ему придется,
Ой, немало славных дел!

Деряба все еще не расставался с мыслью переночевать в башне. С этой целью он мобилизовал трясущихся от страха оборванцев во главе с баронетом на уборку помещения.
Уборка заняла почти целый день, поскольку в башне все было такое ветхое и хрупкое, что на галерею, например, даже и не пытались подняться - источенные червем ступени крошились под ногами, и все это хозяйство могло запросто рухнуть на голову.
Деряба надзирал за уборкой, а Шмурло мелькал тут и там, вербуя среди оборванцев агентуру. Оборванцы были жадные, кругом перед всеми виноватые и на вербовку шли охотно, удивляясь лишь присваиваемым псевдонимам - Иванов, Аптекарь, Караганда...
Оперативная деятельность полковника была прервана криком Дерябы:
- Гляди-ка, газета!
В самом деле, расчищая камин от золы, один из оборванцев обнаружил обгоревший кусок пергамента.
- Так она самодельная, - обиделся капитан, разглядев все как следует. - А на вид вроде как настоящая... Да, это не фотографии, а рисунки... Полкан, гляди, это же Мырдик наш тут с кем-то обнимается!
Шмурло подошел и взял у товарища пергамент.
- «Листоранская правда», - прочитал он заголовок и даже не удивился своему неожиданному умению. К сожалению, датировку номера он так и не смог определить, но Виктора Панкратовича на рисунке узнал сразу. Первый секретарь Краснодольского крайкома в плохо сшитом костюме и ботинках со шпорами обнимал и целовал какого-то на редкость неприятного типа, пузатого и волосатого, обряженного в белую хламиду.
Подпись под рисунком гласила: «Его Величество дорогой товарищ король Гортоп Тридцать Девятый приветствует на листоранской земле руководителя дружественного племени кирибеев, перекочевавшего в Листоран с визитом доброй воли.
Фото А. Мусаэльяна и В. Песова».
Маркграф заглянул через плечо полковника и разразился проклятиями:
- Так он, оказывается, еще и кочевников на нашу голову призвал. Изменник!
- Не забывайся, гражданин Миканор! - осадил его Шмурло. - А то ведь мы тоже кое-что припомнить можем! Дочка-то старосты - она небось несовершеннолетняя?
И продолжил чтение вслух:
- «Желанным гостем на прилавках Макуххи стала брошюра товарища В. П. Востромырдина «Листоранское ускорение», посвященная проблемам индустриализации края. Глубокий анализ, подлинно комплексный подход ко всем вопросам, с которыми приходится сталкиваться краевой партийной организации, отличают эту работу. Коммунисты края давно знают Виктора Панкратовича как убежденного ленинца, последовательного проводника решений Центрального Комитета, крупного партийного руководителя, лидера и застрельщика всех новых дел, чуткого и отзывчивого старшего товарища, подлинного короля партийного строительства. Чтения брошюры «Листоранское ускорение» состоятся во всех трудовых коллективах столицы и на местах.
Ю. Жуков, политический обозреватель».
Капитан Деряба давно уже отупел от чудес, виденных по дороге, от всех этих голяков и человекоподобных насекомых, от рассказов привязавшейся ванессы, от третьих глаз и пятых ног, от съедобных веток и ядовитых камней, от кипящих озер и сквернословящих птиц, от великанских следов ботинок, которые оставляли за собой чудесные слесаря, от мыслящего тростника, от синих младенцев с длинными клыками, от ночных завываний и подземных шорохов - от всего такого чужого, опасного и непонятного. Ему бы впору обрадоваться, услышав такие знакомые словосочетания и обороты, но в голове билась одна-единственная мысль: «Ну вот, и сюда уже добрались...»
А Шмурло продолжал:
- «Когда развеялся религиозный дурман.
Долгие годы в Кировском районе Макуххи стоял и действовал храм так называемого бога Могуту. Долгие годы его сотрудникам удавалось морочить головы населению, извлекая из этого немалую прибыль. Наконец терпение наиболее сознательных трудящихся истощилось, и они сигнализировали в Королевский Комитет по делам религий и культов о том, что в этом храме под видом богослужений ведется неприкрытая религиозная пропаганда. Решением Королевского Совета депутатов трудящихся оплот мракобесия был закрыт, а окопавшиеся там ставленники темных сил направлены на стройки народного хозяйства. Сейчас бывший храм готов гостеприимно распахнуть двери урожаю нынешнего года. Рабкор Вэ Овчаренко.
Собаке - собачья смерть.
Сотрудники листоранского комитета государственной безопасности установили, что главнокомандующий великий герцог Тубарет Асрамический в течение долгого времени получал...» Эх, черт, дальше сгорело! Значит, действует здесь комитет, значит, нам туда как раз и надо!
- Ай да Мырдик! - сказал Деряба. - Вот развернулся! Надо же! Придется и впрямь в столицу двигать.
- Что ты, Степан! - испугался маркграф, Соитьями Славный. - Это же очень старая летопись, там же сейчас... Эй, что нынче из столицы слышно?
- Ничего не слышно, - отозвался баронет, - говорят даже, что никакой столицы вовсе нет и короля нет, да и королевства тоже. Там сейчас территория Аронакса, а здешними землями даже кирибеи побрезговали. Разве что забредут когда работорговцы какие-нибудь...
- Ага! - возрадовался маркграф и, отведя баронета в сторонку, стал с ним шептаться.
- Ух ты! - восхитился и Шмурло, но совсем по другому поводу. - Тут и стихи есть, народное творчество лауреата Госпремии... «Былина о партии» называется...

Наша партия - не шаляй-валяй,
Наша партия - не хухры-мухры.
Наша партия - сила страшная,
Сила страшная, страшно сильная,
Страшно сильная и могучая.
Она за руку возьмет - ручка вон,
Она за ногу возьмет - ножка вон,
Она за...

Но дальнейшие действия партии по изъятию конечностей пожрал, увы, огонь. Поэтому полковник перевернул лист.
- «Вести с полей.
Продолжается поездка государственного канцлера товарища Калидора по местам боевой и трудовой славы. Кукой-макой встретили его труженики Снегопурья, вставшие на трудовую вахту под девизом «70-летию Ю. В. Андропова - 70 ударных смен». Жвирцы в этом году уродились крепкие да ядреные - это сказались результаты правильной агрохимической политики на селе, провозглашенной на запомнившемся многим до самой смерти пленуме по сельскому хозяйству, решительно покончившем с феодальным землевладением и произволом так называемых ванесс, на поверку оказавшихся настоящими вредителями, наносящими непоправимый ущерб озимым, яровым и паровой зяби. Применение на полях инсектицидов вызвало массовый выход из леса недобитых дихотомов, все еще находящихся под влиянием вековых предрассудков. Но сельчане не унывают, и никакие потери не заставят их уже свернуть с избранного пути. Вэ Кожемяко».
- А вместе с Мырдиком у нас никто из журналистов не пропадал? - спросил Деряба. Ванесса у него на плече рыдала от страшных древних новостей.
- Вроде никто, - пожал плечами Шмурло. - Да и зачем? Такого добра везде хватает. А вообще правильно ребята излагают, без экивоков и аллюзий. Тут и фельетончик есть - маркграфа, между прочим, критикуют... «Принуждал к сожительству, используя служебное право первой ночи...»
- Где? - набежал чуткий маркграф.
- Да вот, любуйся - «Дон-Жуан из Миканоровки», только конец оборван...
Миканор, Соитьями Славный, с трудом шевеля губами, стал разбирать написанное.
- Клевета, - решил он наконец. - Напраслина. Пусть бы сперва измерили, а потом уж писали. И насчет принуждения вранье, вы же сами видели...
- Видели, видели, - с удовольствием вспомнил Шмурло. - Так что веди нас в столицу - мы там тебе с опровержением поможем...
- Да какая столица! - в отчаянии вскричал маркграф. - Вам же говорят, что там нынче пустое место! Нет больше могучего Листорана!
И зарыдал - видно, не одна любовь была у него на уме.
Шмурло аккуратно свернул «Листоранскую правду» и спрятал ее за пазуху - пригодится.
Пока не стемнело, полазили по башне в надежде найти что-нибудь полезное. Самой полезной находкой, пожалуй, было сильно выдержанное вино, а одежда вся истлела, кроме кожаных камзолов да таких же коротких штанов.
Решили помыться и постираться колодезной водой, причем Деряба снова подшучивал над маркграфом и даже вспомнил частушку, которой его научили кубинские соратники в Анголе.
Частушка безжалостно высмеивала окопавшихся в штате Флорида контрреволюционеров:

Возле города Майами
«Контрас» мерились носами,
Но длиннее завсегда
У Фиделя борода!

Вином угостили и оборванцев, которые взамен накопали в лесу корешков на закуску. Оборванцы жаловались, что корешков становится все меньше, поскольку ванесс почти всех истребили ядом и растения остались без присмотра. Сопровождавшая Дерябу прекрасная бабочка немедленно снялась с плеча и полетела хлопотать о природе.
- Хорошая девка, - сказал капитан вслед ванессе. - Я ее, пожалуй, с собой заберу. Выйду в отставку, женюсь, заведу огород, а она у нас главным агрономом будет...
Шмурло вздохнул: слишком уж много знал капитан Деряба, чтобы ему вот так спокойно в отставку уйти.
- На ванессе, что ли, женишься? - спросил маркграф.
- Извращенец, - ответил Деряба. - Я с одной девушкой давно переписываюсь. Певица Лариса Толстоедова - знаешь?
- Знаю, - сказал Миканор, надевавший кожаные штаны.
Деряба уронил свежепостиранную рубаху в пыль.
- Знаю, - подтвердил маркграф. - Очень мы с ней неплохо время провели в Новом Афоне... Ой, что это я плету? У меня в голове все перепуталось...
Деряба, возобновив левой рукой стирку, правой взял Миканора за душу и принялся ее вытряхивать. Сообразительный Шмурло сразу же приступил к допросу, в ходе которого выяснилось, что ненасытный маркграф, когда ему надоедали местные красавицы, делал, оказывается, вылазки в Мир, причем как раз через знаменитую Новоафонскую пещеру. Вылазки свои он подгадывал к курортному сезону, раздевал обычно какого-нибудь пьяного и покорял сердца в его костюме. Женщины наши его крепко уважали и называли Гивико, а что это такое, он, маркграф, и до сих пор не знает, зато знает массу ласковых русских и грузинских слов. Обнаружилось даже, что у них со Шмурлом имеется масса общих знакомых - и Клавдия Гуговна, и Ксюша Оберемок, и Натэла Никитична, не говоря уже об Анжеле Титовне...
- То-то она нас все время каким-то Гивико попрекала! - скрипнул зубами Деряба. - А это вот кто был! Собирайся, сволочь! Хватит нам тут ошиваться!
Но на землю резко пали сумерки, и пришлось развести костер у входа в башню. Решили все же ночевать на воздухе, не рисковать - сматеришься спросонок, тебя и накроет какой-нибудь трухлявой балкой. Оборванцы страшно обиделись, что зря занимались уборкой, ведь они никогда не служили в той же армии, что Деряба. Ворча, они тоже сгрудились вокруг костра, только баронет куда-то подевался.
- Не навел бы кого на нас, - заметил Деряба.
- Да я его это... На разведку отправил, - успокоил маркграф. - Девочки какие-нибудь, то-се...
- Девочки? - с сомнением спросил Деряба, но Миканор уже откупоривал бочонок с вином. Пили из дорогих резных кубков - их тоже решили прихватить с собой. Из леса доносился писк ванессы, дававшей наставления задичавшим травинкам. Девочки все не шли. Оборванцы ругательски ругали окаянного Гортопа Тридцать Девятого за разорение, хотя и признавали, что при нем был порядок.
Шмурло и маркграф состязались, перечисляя на память все рестораны от Трихополя до Сухуми. Деряба молчал: ему страшно хотелось домой, а здешние приключения не казались уже ни забавными, ни привлекательными. Потом он на всякий случай спросил про ангольского колдуна Булумбу - не видели ли здесь такого маленького, черненького, в побрякушках?
Маркграф как раз дошел уже непосредственно до ресторана «Апсны» и сбился.
- Ты, Степан, должно быть, про Черного Карлика говоришь, его к ночи поминать не надо. Когда Шишел и Мышел возводили земной диск, этот Карлик им всяко пакостил, да и до сих пор не унялся. Только у тебя ведь копье из зуба голяка, он к нам подойти побоится.
Деряба обхватил голову руками. Вот наслесарили-то Рыло с Гидролизным!
- Полкан, а с Востромырдиным-то как?
- Плевать мне теперь на Востромырдина, - сказал Шмурло. - Я и так не с пустыми руками вернусь. Пока ты со своей насекомой лясы точил, я тут целую агентурную сеть зарядил по деревням - вот они, расписки-то! Миканор у нас резидент, ему ежегодная путевка на август в санаторий КГБ полагается. Давай-ка, маркграф, звездочки обмоем!
- Путевка - это хорошо, - сказал Миканор. - Иначе никаких денег не хватит - комнату снимать, да и менты все время привязываются...
- Ничего, лейтенант, ты на ментов-то - тьфу! - сказал Шмурло. - Мы ментов-то нынче вот так взяли! - И показал с помощью кулака, как именно чекисты взяли нынче ментов.
Наконец выпили по последней и повалились спать, беспечно доверив оборванцам нести стражу. Шмурло согревал своим телом драгоценные расписки, завернутые в «Листоранскую правду», и думал, как и зачем попал он в эту историю, не зря ли проваландался неизвестно где столько времени, не определят ли его вербовочную деятельность как самоуправство. Но будь что будет, лишь бы ноги унести отсюда!
Капитан же уснул сразу и во сне увидел и себя самого, и полковника, и маркграфа, и слесарей, и Востромырдина, и залитый кровью зал, и горящую цистерну на железнодорожных путях, и каких-то бородатых людей с автоматами - все они находились на огромной белой плоскости, и ползла эта плоскость вместе с ними куда-то вверх, в гору, и раздавался оглушительный треск, и склонялось над ними некое гигантское незнакомое лицо с сигаретой во рту, и как раз от этого лица вроде бы и зависело, быть ли ему, Дерябе, живу или пропасть навсегда в дебрях страшного Замирья, а великанья физиономия ухмылялась и подмигивала - ничего, мол, капитан, прорвешься!
Что же касается свежеиспеченного лейтенанта Миканора, Соитьями Славного, то он в эту ночь вообще не сомкнул глаз, но это вовсе не значило, что баронет привел девочек.

Глава 13

Темнело. Анжела Титовна, измученная таинственными событиями и странными допросами, допила остатний фужер экспортного полтавского шампанского «Хома Брют» и взяла с полки первую попавшуюся книгу. На наше с вами счастье, это оказался увенчанный лауреатством роман главного писателя страны Егора Марковича Мокеичева «Идущему кверху». Через несколько минут она обо всем забыла, всецело захваченная волшебным вымыслом...

«Темнело. На город невидимой волной спускались синие сумерки. Из-за стройного квартала многоэтажных домов экспериментальной серии показалась полная луна. Именно в такую лунную ночь первый секретарь краевого комитета КПСС Алексей Иванович Воронов шел по пустырю, отделявшему новый микрорайон от промышленной части города, где высились возведенные по воле партии такие промышленные гиганты, как завод наличников и фабрика мелкой монеты.
В лужах, по которым шел Алексей Иванович, находил свое отражение высокий, горбоносый, стройный еще мужчина с тщательно выбритым лицом. Навстречу ему показалась седая голова. Это был директор комбината искусственных изделий Авдей Фомич Убиенных, кряжистый, волосатый крепыш с веснушками на широкой спине.
- Здравствуйте, Алексей Иванович, - сказал директор. - Труженики края не ошиблись, остановив свой выбор на вас. В вашем лице сочетаются энергия молодости и зрелый опыт повседневной работы. Вас отличает особое умение видеть все самое передовое и в то же время с принципиальной прямотой отстаивать наработанные годами традиции.
- Здравствуйте и вы, Авдей Фомич, - ответил Воронов. - Недаром по всем предприятиям отрасли идет о вас добрая слава опытного хозяйственника, умелого экономиста, убежденного новатора. О признании ваших заслуг говорит хотя бы тот факт, что вот уже много лет краевая партийная организация выбирает вас в состав своего бюро.
- Вчера в вечерний период времени я пытался связаться с вами по телефону, Алексей Иванович, - сказал Убиенных. - Но, видимо, где-то недотянули, недоработали наши связисты. Придется с них на бюро, как говорится, стружку снять.
Воронов посмеялся шутке директора и с хитринкой в хрипловатом голосе сказал:
- Связисты здесь ни при чем, дорогой Авдей Фомич. Просто я отдал свой квартирный телефон тому, кто больше в нем нуждался, - ветерану войны и труда Константину Петровичу Зарубину. Помнишь ли ты 22 июня 1941 года, Авдей Фомич? Именно в этот день свыше ста девятнадцати немецко-фашистских дивизий вероломно пересекли наши священные рубежи. Но уроки озера Хасан и Халхин-Гола не прошли даром. Все новые и новые когорты поднимались от Тигра до Евфрата. Зарвавшиеся гитлеровские молодчики были вынуждены облить труп своего бесноватого фюрера бензином, чтобы растворить его в синильной кислоте. Я принимал участие в Параде Победы, стоя на ящике из-под снарядов, - взрослых не хватало...
- Трудно переоценить роль Верховного Главнокомандующего в достижении морально-политического облика советского народа, - деликатно заметил Авдей Фомич. - Но что вы делаете здесь в такое позднее время суток и без охраны?
- Своих охранников, лейтенантов Козлова и Сафронова, я тоже отдал туда, где они нужнее, - в общежитие камвольно-суконного комбината. По душе пришлись швеям-мотористкам рослые, плечистые парни в штатском, с военной выправкой и вправкой. Они переходят из комнаты в комнату, проверяя, все ли у девчат на месте. Задорный смех льется из окон общежития, обдавая теплой волной случайных прохожих. А я тайком от супруги разносил свою пятнадцатую зарплату наиболее низкооплачиваемым категориям трудящихся.
- Отчего же тайком? - нахмурился Авдей Фомич. - Неужели же Анастасия Петровна стала бы возражать? Разве такой помним мы Настю-комсомолку, любимицу всех ответственных работников города, края, да и самого Центра?
- Нет, не такой, Авдей Фомич, не такой. Да она попросту увязалась бы за мной - постирать, приготовить в рабочих семьях, повозиться с крепкими бутузами. Только ведь сами знаете, - голос первого секретаря вздрогнул, - сколько сил она отдает вечернему ленинскому университету миллионов...
- Да-а, - понимающе вздохнул Убиенных. - Я вот тоже относил свой спецзаказ на продукты работнице термического отделения Варваре Бородун, многодетной матери-одиночке. Представляете, Алексей Иванович, пятнадцать детей - и все от разных национальностей! Можно сказать, весь Союз в миниатюре. - Директор невольно покраснел. - Поставил коробку у двери, позвонил - и вниз по лестнице, как постреленок...
- А все же верное решение мы приняли - отказаться от персональных машин, - сказал Воронов. - Теперь на них ездят их подлинные хозяева - люди труда. И для здоровья полезно - я уже забыл, когда в последний раз стоял в очереди на прием к участковому врачу в районной поликлинике, оснащенной по нашей последней инициативе. От ходьбы на свежем воздухе тканевые мышцы организма приобретают дополнительное значение, расширяется сфера деятельности дыхательных органов, совершенствуется перистальтика желудочно-кишечного тракта.
- Удается победить даже невралгические боли, отступает и опоясывающий нас лишай, - с законной гордостью заметил директор комбината.
Они оба помолчали.
- Ну, до завтра, Авдей Фомич, - сказал наконец Воронов.
- А завтра на бюро будем Игошина разбирать. Завел, понимаешь, моду - вступать в развратные действия с лицами! Он у нас простым выговором не отделается, обязательно с занесением. И ты выступи, врежь ему по-нашему, по-большевистски! Только помни: Игошин для партии не потерянный человек, нам такие позарез нужны!
- Да, не будем рубить с плеча. Семь раз отмерь - один ответ! До завтра, Алексей Иванович! - Уверенная фигура директора еще долго скрывалась в сумерках.
...В тесной прихожей Воронов встретил младшего сына Сергея, улетавшего на стажировку в Швейцарию с молодой женой Еленой, дочерью коллеги из соседней области. Таможенные формальности удалось преодолеть быстро.
- Совсем взрослый стал, Серега! - восхищенно сказал Воронов и потрепал сына по фиолетовому гребню на макушке.
Звякнули заклепки, значки и медали на кожаной безрукавке.
- Как говорится, из одного металла льют... Скоро мы таким, как вы, все бразды вручим, - пошутил он.
- А что? И примем, не испугаемся! - шуткой на шутку ответил сын.
- Не забудь передать привет директору «Нойцюрихербанка» доктору Дриттенрайху, большому другу нашей страны, не раз беседовавшему с Надеждой Константиновной. Да ты хоть с матерью-то попрощайся!
Наконец самолет с сыном и снохой превратился в серебристую точку над океаном.
- Вот и разлетелись все мои воронята, - вздохнула Анастасия Петровна. - Вася в Штатах, Алена в Париже, а теперь вот и Сереженькин черед наступил... Не зря ведь говорится, что материнское сердце - вещун... Знала же я, что так и будет, когда за тебя замуж выходила...
Она заплакала, не скрывая нахлынувших слез. На ее все еще нестарой шее гордо сидела красавица голова. Алексей Иванович обнял жену уверенной рукой и невольно подумал: «Годы проходят, а мои чувства к Анастасии по-прежнему свежи и крепки. Должно быть, так уж устроены мы, коммунисты».
Анастасия Петровна сразу же увлекла его в спальню.
- Это изделие выдающихся мастеров арабского мира, изготовленное под бомбами израильских агрессоров, - указала она на кровать, занимавшую добрую половину спальни. - Ты же знаешь, любимый, что даже незначительная перестановка мебели способна придать любовным играм дополнительную окраску. Усиливается приток крови, учащаются дыхание и сердцебиение. Наши годы - это далеко не старость. Вы еще долго можете наслаждаться всей гармонией полноты личной жизни.
- Да, - невольно согласился Алексей Иванович. - И знаешь, какое совпадение? Сегодня то же самое, почти слово в слово, говорила мне наша новая заведующая идеологическим отделом Ирина Прокопьевна Пинкова, когда я внезапно распорядился заменить венские стулья на финские. Видно, и впрямь наши женщины меняются, желая встать вровень со своими зарубежными товарками.
...Уже позже, укладываясь по стародавней, комсомольской еще, привычке поверх жены, Алексей Иванович невольно сказал:
- Настя, ты помнишь моего предшественника на посту первого секретаря краевого комитета партии, который пятнал звание коммуниста с танцовщиками в балете? Партия нашла ему дело по душе, доверив Большой театр...
- Правильно ты говоришь, Алеша, - ответила Анастасия Петровна, размашисто поднимая тяжелые, нестарые еще бедра. - Только ты не такой - ты волевой, целеустремленный, не скованный стереотипами в партийной работе... Светало.»

«Все про меня... Про нас с Виктором», - думала, засыпая, Анжела Титовна. Светало.

Глава 14

Одна женщина по радио все время поет: «О, если б никогда я вновь не просыпалась!», и она совершенно права. Зачем и просыпаться, коли тебя связали по рукам и ногам совершенно незаметным и предательским способом, да так ловко, что даже Деряба не проснулся. А когда проснулся да дернулся, было уже поздно. Он попробовал порвать путы напряжением мышц и чуть не заорал, так сделалось больно.
- Да, - сказал маркграф, охорашиваясь. Зеркальце он пристроил на сучке дерева. - Не повезло вам, уважаемые. Я в башне полазил и, на свое счастье, паука-термидона словил, он вас во сне и запутал. Так что лучше не дергайтесь, паутина у него такая - без рук, без ног останетесь и товарный вид потеряете...
Деряба хотел было высказать маркграфу все, что у него по этому поводу быстренько накипело на сердце, но не смог: Миканор и рты им со Шмурлом позаклеивал какой-то липучкой. А паутина и впрямь была особенной: при малейшем растяжении она раскалялась докрасна, словно нихромовая проволока под напряжением.
- Я так подумал, - продолжал не спеша злонравный красавец. - Жалованье мне из ваших органов еще когда-то будет, а есть, пить и прочее сейчас надо: конь от бескормицы уже с ног валится. Тут мне баронет как раз подсказал, что поблизости странствующий работорговец обретается, я за ним баронета и послал всего за пять процентов. Да еще и паучок-термидон подвернулся - одно к одному. Служили вы мне хорошо и верно, только сам посуди, как же мне вас в рабство не продать, когда у вас никаких документов нет? С документами, понятное дело, вас никто не купит, а так - с дорогой душой. Из тебя, Степан, добрый телохранитель получится, а полковника, скорей всего, охолостят...
Тут и Шмурло замычал, задергался. Вокруг головы маркграфа летала возмущенная ванесса, тоненько орала, а Миканор только отмахивался, памятуя о страшном заступнике и мстителе. Шмурло яростно подмигивал капитану до тех пор, пока Деряба не догадался, что это азбука имени Морзе.
«Товарищ капитан! - сигнализировал полковник. - Приказываю вам немедленно принять меры к нашему освобождению!»
«Ты этого козла вербовал, тебе и отвечать», - отмигался Деряба.
- А за козла отвечать будешь, - заметил, не оборачиваясь, маркграф.
Некоторое время Шмурло беспорядочно хлопал веками, потом решился:
«Убей меня, Степа. Это приказ. Я знаю не так уж много, но под пытками могу рассказать практически все».
«Больно здесь нужны ваши тайны».
«Ах, уже и «ваши»?»
Чтобы утешить и развеселить полковника, Деряба стал то левым, то правым глазом рассказывать о том, как в Анголе попал в руки повстанцев. Его тогда посадили в термитник, решив, что советскому человеку самое место там, где безраздельно господствует принцип коллективного труда. Но термитник был такой большой, а самих термитов такая пропасть, что вскоре мышцы век у Дерябы устали и заболели и осталось неясно, как отважный капитан сумел выкрутиться из такой сложной ситуации.
Воспользовавшись этим, Шмурло начал промигивать свое политическое завещание. Сейчас, в этом совершенно чуждом окружении, даже распоследний диссидент - да что диссидент, даже агент ЦРУ казался ему самым близким и родным человеком по сравнению с жестокими существами, населявшими Замирье. Поэтому Шмурло велел капитану, буде тот останется в живых и вернется домой, тайно извиниться от его имени перед поднадзорным академиком за тараканов и прочие пакости, явно покаяться перед супругой за Анжелу Титовну и другие сотворенные прелюбы и сообщить через враждебные радиостанции всем людям доброй воли, что... Но тут и полковник замучился и смежил усталые веки, так и не устроившись окончательно в перебежчики.
Зверина маркграф томил их голодом и жаждой, но его ведь тоже можно понять: попробуй-ка разлепи рты этим гаврикам! Тотчас же в воздухе повиснет такая густая Митирогнозия Магика, что не только самого маркграфа придавит рухнувшей башней, но и моря выйдут из берегов, а с гор спустятся дикие племена...
Ванесса залезла Дерябе прямо в ухо и нашептывала слова напрасного утешения, а он даже тряхнуть головой не мог, чтобы избавиться от щекотки.
Между тем маркграф закончил ухаживать за лицом и выслушивал доклад запыхавшегося баронета, который вернулся неведомо откуда. Едва лишь баронет доложился, Миканор, Соитьями Славный, собрал пальцы правой руки в заурядную оскорбительную фигуру и представил эту фигуру под нос баронету. Это ему вместо пяти процентов, мстительно догадался Деряба. Оборванцы сидели кружком и довольно скалились, что в рабство продадут не их, показывали Дерябе зеленые языки.
Вдали послышались глухие удары. Оборванцы посерьезнели. Миканор приказал им взгромоздить себя на коня. Затрещали заросли, удары приближались. Деряба-то полагал, что сейчас к подножию башни из леска выедет какой-нибудь караван, но все было гораздо хуже...
Дети у нас хорошо знают, что если будешь не спать и вообще нарушать дисциплину, то придет бабай с большим мешком и заберет, хотя самого бабая никто не видел. А вот он тебе и бабай! Метра четыре ростом, в клетчатом балахоне до пят и с клетчатым же мешком. На голове бабая рогатый шлем, нос длинный и острый, глаза круглые и без зрачков. Волосы на бороде в палец толщиной, их всего-то десятка три. Лапы сплошные, словно бы он в варежках. В мешке что-то шевелится. Именно так выглядит странствующий работорговец в Замирье, отсюда-то и пошли легенды про бабая.
Деряба задрожал, напрягся, но вовремя вспомнил о проклятой паутине. Шмурло, кажется, потерял сознание. Бабай поставил мешок на землю, подошел к связанным и стал их измерять вдоль и поперек. Обмерами он, как видно, остался недоволен, потому что принялся выговаривать маркграфу за преувеличения и приписки. Голос у него был такой низкий, что временами проваливался в инфразвук.
- А ты думал, тебе за двести монет Шишела с Мышелом продадут? - ехидно парировал маркграф.
Великан возражал, говорил, что за карликов нынче много не выручишь. Они долго и бесстыдно торговались, маркграф рассказывал о многочисленных победах Дерябы над зубастыми голяками и о том, что Шмурло до тысячи не скажу, но до трехсот считать умеет. От обиды полковник даже пришел в себя.
Наконец приступили к расчету. Каждую монету Миканор пробовал на зуб, безжалостно отвергая фальшивые. Рядом с конем подпрыгивал баронет, надеясь все же получить хоть часть комиссионных за посредничество. Благородный рыцарь в порыве великодушия заявил, что фальшивые он может забрать себе, если бабай позволит. Ванесса активно вмешивалась в торг, убеждала в чем-то бабая, а тот дул на нее, отгоняя.
Работорговец с сожалением опустил потощавший кошелек за пазуху, взял мешок и направился к пленникам. Каждый его шаг болью отзывался в кишках Дерябы.
...К ванессе, сопровождавшей капитана, полковник Шмурло относился с иронией и даже какой-то брезгливостью - баба не баба, муха не муха, и чего это Степан не пошлет ее куда подальше. И вот эта не баба и не муха улучила момент, примерилась и спланировала к земле - как раз под тяжелый, шипами подкованный сапог великана.
Оборванцы в ужасе закричали. Маркграф, не считая, смахнул монеты в переметную суму, дал коню шпоры и помчался по дороге. Бабай поднял провинившуюся ногу и застыл, бессмысленно разглядывая раздавленное существо, а потом тоскливо завыл, не в силах сдвинуться с места. Мешок он бросил, и мешок тоже поспешно пополз по земле в сторону.
Без всякого шума и треска из зарослей вышел страшный зверь дихотом. Больше всего зверь напоминал ручные ножницы по металлу, положенные плашмя. Передние лапы у него были коротенькие и близко поставленные, а длиннющие задние он расставлял и сближал, отчего страшные лезвия плоской морды постоянно находились в движении. Глаз у дихотома не было вовсе, но и без этого чудовище прекрасно знало, где находится нечаянный погубитель ванессы. Похоже, что у зверюги было одно-единственное чувство - чувство справедливости. Дихотом между делом поддал как следует хвостом подлецу баронету, так что маркграф вовремя ретировался.
Странствующий работорговец даже не пытался бежать или защищаться. Круглые глаза его затянулись матовой пленкой, толстые пупырчатые губы шевелились, шепча напрасные заклинания, безжалостные руки умоляюще сложились перед могучей грудью. Дихотом остановился, прикинул, где у бабая середина, плоская морда метнулась вперед, клацнули половинки челюстей.
Какое-то время перекушенный ровно пополам странствующий работорговец был жив, он еще разевал рот и даже пытался взмахнуть руками, но попытка эта привела лишь к тому, что верхняя половина тела соскользнула с нижней и шумно ударилась о землю.
Нижняя же часть постояла, подумала, а потом ноги подогнулись...
«Сейчас нас заест за компанию», - совершенно спокойно подумал Деряба, когда чудовище приблизилось к нему. Но дихотом повернул голову на девяносто градусов, наклонил шею и очень аккуратно разрезал пленившую капитана паутину. Из пасти зверя ничем страшным не пахло: ножницы и ножницы. Шмурлом зверь заниматься не стал, повернулся и прежним бесшумным манером скрылся в лесу, наподдав напоследок хвостом очнувшемуся от первой затрещины баронету.
Забыв разлепить рот, Деряба кинулся к погибшей ванессе. Славненькая фея была расплющена в лепешку. Капитан держал ее на ладони и не слышал ни яростного мычания полковника, ни столь же яростных оправданий баронета. Бедняга, стремясь загладить свое преступное посредничество, освободил полковника и тут же получил от него в лоб.
- Бежим Миканора догонять! - закричал Шмурло, освободив губы от липучки. Деряба не обращал на него никакого внимания, он подошел к ближайшему дереву, выгреб из-под корней несколько горстей земли и опустил ванессу в ямку. Он хотел соорудить над могилкой крестик, но веточки упорно не желали складываться.
Деряба сорвал с губ липкий листок и сказал:
- Одна эта пигалица тут и была человек.
...Маркграфа они догнали к вечеру, догадавшись срезать добрый кусок пути напрямик, через холмы. Проклятый баболюб сидел на бережку ручья и пересчитывал монеты. Грузный Шмурло держал маркграфа за ноги, а Деряба размеренно и не слишком сильно колотил камнем по шлему. Разумеется, Миканор искренне каялся и обещал, что при первой же оказии проведет своих верных слуг и друзей в Мир, как и было договорено. Шмурло поэтому внимательно следил, чтобы Деряба не замучил маркграфа до смерти.
Мало-помалу Миканор, Соитьями Славный, из блестящего рыцаря и кавалера превратился в обыкновенного недобитка. Недобиток маркграф внутри своих сильно помятых доспехов искренне полагал, что бьют его вовсе не за предательство, а за прошлую связь с Анжелой Титовной, - других причин обижаться он в жизни не знал и знать не хотел. Собственно же факт продажи спутников и почти друзей в рабство он считал вполне законным и добавил, что и в дальнейшем намерен поступать таким же образом.
Так оно и получилось. Шли они по разоренной и сильно обезлюдевшей земле, провиант можно было достать только за большие деньги или насилием, но крестьяне были настроены столь воинственно, что даже Деряба не решался применять свои японские штучки. Жизнь человеческая здесь ничего не стоила, чем и пользовались странствующие работорговцы.
Правда, таких амбалов, как недавно перекушенный, больше не попадалось, и связывал маркграф Дерябу и полковника только для виду, так что через несколько минут они успешно освобождались из рабского мешка; Миканор же от покупателя никаких претензий не принимал - сам виноват, не углядел. Деньги тратили по-братски, хотя выручали немного. Шмурло пытался набить цену, выдавая себя с капитаном за крупных советских геологов-академиков, но на работорговцев это не производило ни малейшего впечатления. Поэтому акты купли-продажи совершали при каждом удобном случае и с кем попало, жестоко обманывая не только клетчатых негодяев, но и доверчивых тружеников села. Можно даже сказать, что на какое-то время Шмурло и Деряба сделались в этой местности разменной монетой.
На много километров вокруг леса стояли обугленные. Во время войны всякую живность поистребили, выкапывать горячие корешки стало некому, температура плодородного слоя почвы повышалась, и в конце концов наружу вылетали языки пламени.
Ночевали в заброшенных домах, терзаемые одичавшей домашней нечистью, а то и прямо у дороги - чем дальше, тем сильнее она зарастала.
Маркграф, даром что на коне, даже и не пытался больше убегать: одному здесь было не выжить. Как-то ночью в лесном распадке их едва не приковал навсегда Твердый Туман; а на следующее утро на дорогу из засады внезапно выскочили трое верховых кочевников. Тут штрафник маркграф отличился и даже частично реабилитировал себя. Третий кочевник, истекая кровью, все же ушел, но, видно, до своих не доехал, потому что погони не было или кочевники просто боялись леса. Зато вражеские лошади - почти нормальные, не как у Миканора, - капитану с полковником очень даже пригодились, так как путь до Ущелья Быкадоров был неблизкий и много чего еще приключилось по дороге. Шмурло значительно похудел, возмужал и окреп. Он даже подумывал по возвращении уйти с идеологической работы на оперативную - после схватки один на один с беззубой тарарой вражеские диверсанты были ему нипочем.
Капитан же Деряба, напротив, чувствовал себя бесконечно усталым после бесконечных войн и сильно жалел, что не накопил как следует денег на свой домик в теплом краю.
- Это не беда, - шепотом утешал его Шмурло. - Если мы и вправду выберемся в Новом Афоне, мы этого хлыща самого пастухам за хорошие деньги продадим как бича - документов-то у него нет. Там такие дела в порядке вещей, национальный обычай. Будет овец пасти да про нас помалкивать - овчарки у них знаешь какие?
На привале у печально знаменитого в Листоране озера Сомовар полковник подхватил неизвестную науке болезнь и начал отходить под наблюдением взявшего на себя медицинские функции Миканора. Незадолго перед кончиной он приподнялся на локте, простер руку вперед и сказал:
- Какой великий артист умирает! Не забудь, Пифагор, что мы должны Асклепию черного петуха. Больше света! Ихь штербе. Отстаивайте же Севастополь! Направление атаки - высота Огурец и отдельно стоящее дерево...
Эти бессвязные речи до такой степени запутали самое Смерть, что она плюнула и в беспорядке отступила на заранее приготовленные позиции, оставив Шмурло в покое. Правда, маркграф утверждал, что спасли полкана примененные им, Миканором, целебные розги из копченого дерева - старинное народное средство.
Сразу же за озером начались кошмарные Толкучие Горы.
Образующие их светло-серые скалы постоянно находились в движении, с пронзительным скрежетом терлись друг о друга, крошась в легкую пыль, забивавшую глотки. То тут, то там начинали бить родники с бурой горячей водой, но воду эту нельзя было пить ни людям, ни лошадям. Лошадей вели в поводу, удачно проскальзывая между зубцами гигантских каменных шестеренок, да одну из трофейных лошадей все-таки не уберегли, пришлось прирезать, на каковое зрелище маркграф, составлявший со своим конем почти единое целое, глядел с нескрываемым ужасом.
Деряба шел молчком, даже не пытался подбадривать спутников рассказами об Анголе и Афгане, где было еще хуже, - и ничего, потому что на самом деле там было все-таки лучше. В какой-то момент несокрушимый капитан даже опустился на ходящий ходуном камень и заявил, что надо помирать, а померев, немедля очутишься в своем родном Мире, поскольку Мир и Замирье являются друг для друга Тем Светом.
Маркграф взвалил Дерябу на спину своего коня и повез дальше. Да, говорил маркграф, когда-то, в старые времена, люди действительно так и думали, но думали исключительно в силу своей глупости и неразвитости, и довольно странно ему, Миканору, Соитьями Славному, слышать от доблестного воина Дерябы такие детские рассуждения. В конце концов капитан устыдился своей слабости и пошел ногами, потому что нужно было успеть до темноты - в Толкучих Горах не ночуют. Да это, собственно, и не горы, а челюсти громадного окаменевшего древнего чудовища; двигаться же они продолжают исключительно по привычке.
Шмурло, обманувший Смерть, держался орлом и соколом. Он решительно запретил Дерябе именовать себя «полканом» и велел обращаться по всей форме. Капитан до такого позора не опустился, но «полкана» попридерживал.
Зато маркграф чистосердечно считал, что именно так Шмурло и зовут; имя же «Альберт» отказывался употреблять совершенно: разве можно такого хорошего человека навеличивать Альбертом, ведь Альбертами-то у нас, знаешь, кого кличут? То-то же!
Все-таки удалось миновать опасное место до того, как Макухха упала за горизонт.
- Дальше-то пустяки остались! - ликовал маркграф у ночного костра. - Пройдем сначала Колючую Тундру, потом Благовонные Топи - там придется с гавриками повоевать, но они сейчас маленькие. Потом деревни пойдут, одна за одной, продадим кое-что, потом опять начнутся горы, но уже простые, а нам туда как раз и надо...
Капитан и полковник так никогда и не узнали, сколько им довелось странствовать и по каким именно местам. Деряба, например, готов был поклясться, что через Толкучие Горы пришлось пройти еще разок («Сусанин хренов!»). Снова чьи-то разинутые пасти, липкие щупальца, мешки работорговцев, проедание и пропивание выручки; какие-то женщины слетались на маркграфа, ставшего, оказывается, легендой и даже персонажем здешних кукольных театров (Миканор был страшно возмущен грубым натурализмом куклы); черный заброшенный колодец, из которого Деряба пытался добыть воды, но вместо этого оставил половину уха («Ты зачем туда сунулся, там же одни ухоеды живут!»)...
Кончилось все как-то неожиданно: вся троица смывала у ручья с одежды и доспехов бурую кровь очередного хищника, когда из кустов вышел прямой как палка старец с музыкальным инструментом. (Свою арфу маркграф, кстати, бросил у оборванцев.) Старец представился благородным Раманом из Саратора и высказал предположение, что маркграф, очевидно, является одним из многочисленных потомков Славного Соитьями маркграфа Миканора. Миканор ответил, что сам собой он и является, а Раман из Саратора - его ровесник и, можно сказать, друг, поскольку не женат, а не та развалина, которая надоедает здесь порядочным людям. Старец мерзко прищурился и сказал ксиву, которой полковник с капитаном, на свое счастье, не расслышали, а Миканор расслышал очень хорошо и едва успел юркнуть в кусты. Из кустов он долго извинялся перед старцем и говорил, что теперь-то в достоверности его слов не сомневается.
Когда действие ксивы кончилось, маркграф покинул свое убежище и представил старцу спутников.
- Все как по книгам полагается, - кивнул старец. - Говорили Шишел и Мышел, что пойдут следом за ними другие, но не догонят. Значит, вам дорога в Ущелье Быкадоров. Я же смиренно направлюсь в другую сторону, к Рыхлой Воде - молодеть. Говорят, там у одного крестьянина исправная ветровая молотилка сохранилась. Только как же вы через пещеру-то пройдете - там уже много лет лежит король Гортоп Тридцать Девятый, превращенный в чудовищного огригата, и никому ходу не дает.
- Сказки говоришь, дедушка Раман, - рассмеялся Миканор. - Ведь всем известно, что огригатов еще сам Эмелий при помощи Рыбы С Ножом В Зубах истребил...
- Какой я тебе дедушка! - рассвирепел старец.
- Ладно, ладно, младой наследник Саратора, - поспешно поправился маркграф, но на всякий случай отошел поближе к кустам.
- Да я, если хотите, вам песню про это спою, - предложил старик. - Только деньги вперед, и еще там слов много незнакомых будет, но из песни слова не выкинешь...
И наладил свой инструмент, гонорар же запросил вполне скромный и доступный.

Глава 15

Баллада о королевском посланнике

Король велит найти гонца,
Чтоб скор на ногу был,
Чтоб крепче матери-отца
Он партию любил.

Явился рыцарь тет-а-тет
Верхом и на коне.
На нем нарядный партбилет
И звезды на броне.

«Тебе я золото даю,
Алмазы, серебро, о!
Ты только грамоту мою
Свези в Политбюро, о!

Когда на грамоту падет
Казенная печать, о!
Тотчас на помощь к нам придет
Бесчисленная рать, о!

И вероломного врага,
Что осадил наш град, о!
Она поднимет на рога
Из установок «Град», о!»

Ответил рыцарь: «Ей-же-ей,
Готов я всякий час
Исполнить партии своей
И лично твой приказ.

Увидишь сам, что заплачу
Добром я за добро:
На дне морском я отыщу
Твое Политбюро!»

Проездил рыцарь двести лет,
Объехал двести стран
И наконец привез ответ
В родимый Листоран.

Король встречает храбреца
С лицом светлей зари,
И восклицает он с крыльца:
«Ну, как там, говори!»

«О, я проездил двести лет,
Объехал двести стран.
Привез я партии привет
В родимый Листоран.

Стоптал я ровно сорок пар
Испанских сапогов
И радиоактивный пар
Оставил от врагов!

Сумел я расщепить мечом
У атома ядро.
Раздался взрыв, большой причем,
Но где ж Политбюро?

Я обращался к мудрецам,
Что разумом востры,
А те в ответ: «Ищи-ка сам
Свои Политбюры!»

Я отличился и в стрельбе,
И в классовой борьбе:
Вот череп Троцкого тебе
С отверстием во лбе!

Блатной в меня вонзал перо,
Боксер ломал ребро,
Но я, прищурившись хитро,
Искал Политбюро!

Я побывал в пылу страстей
На свадьбе Фигаро:
Вдруг среди членов у гостей
Есть член Политбюро?

Но я напрасно танцевал
Фокстрот и болеро -
Никто из них не указал
Пути к Политбюро.

На дирижабле я летал
И маялся в метро.
Куда угодно попадал -
Но не в Политбюро!

Я одевался в крепдешин,
И в бархат, и в шевро...
Был результат всегда один:
Нема Политбюро!

Я опускался в кабаки,
Заглядывал в бистро.
Буржуи там и кулаки,
А не Политбюро.

Я хохотал, как Арлекин,
И плакал, как Пьеро.
Куда ни кинь, повсюду - клин,
А не Политбюро.

Я покорил Бардо Брижит
И Мэрилин Монро,
Но в их объятьях не лежит
Тропа в Политбюро...

Я всю добычу в казино
Поставил на «зеро»,
Но не нашел там все равно
Пути в Политбюро.

И обыскал я не одно
Помойное ведро,
Но находил там только дно,
А не Политбюро.

Но наконец мой конь устал
И кончилась земля,
И я тогда постоем стал
Под стенами Кремля.

В воскресный день с сестрой моей
(Откуда и взялась?)
Я знал: народа и вождей
Нерасторжима связь.

Мой конь от ужаса дрожит -
Ведь там уж много дней
Мертвец таинственный лежит,
Что всех живых живей.

Вдруг распахнулся темный зал
И выглянул мертвец.
«Прекрасно, батенька, - сказал, -
Явились наконец».

И взял он грамоту твою
Рукой из синих жил
И резолюцию свою
Немедля наложил.

Товарищ государь король,
Вот номер, вот печать,
А вот - ты сам прочесть изволь -
Решенье: «Расстрелять»».

С тех пор король окаменел
И с грамотой в руках
Обходит свой земной удел,
Врагам внушая страх.

Глава 16

- Нормальная песня, - похвалил Деряба, когда эхо старческого козлетона затерялось в скалах. - Типа Розенбаума.
- С чужого голоса старичок поет, - заметил Шмурло. - И содержание типично аполитичное. Ты, дед, с такими песнями, видно, давно нары не давил. А у нас ведь строго на спецзонах, в больничке не прокантуешься...
Стало слышно, как старичок закипает. - Кончай, полкан, - строго сказал Деряба. - Не цепляйся к ветерану. Ты же, отец, обещал спеть, как наш товарищ Востромырдин в чудовище перекинулся, я так понял...
- А я разве не спел? - искренне изумился старый молодой барон Сараторский.
- И близко не было.
- Странно, - сказал старичок. - А! Я, должно быть, еще полтораста куплетов пропустил, это бывает. А король наш, точно, решением Магического Пятиугольника был превращен в гигантского огригата и охраняет в этом ущелье один из проходов в Мир. Так что вам туда ходить не советую.
После чего бард и менестрель самым сердечным образом распрощался с новыми приятелями и со старым знакомым, споро собрал дорожный мешок, пересчитал выручку за концерт и бодро потопал в гору, напевая нечто лирическое.
Деряба обвел взглядом спутников.
- Ну что, рискнем?
Маркграф пожал плечами:
- Огригат славен тем, что уничтожает все живое...
- Вот ты первым и пойдешь, - постановил капитан.
...Ущелью, казалось, конца не будет, и тропа все время уходила вниз. Всякая растительность пропала, лошадям было негде травинку перехватить. Камешки из-под копыт беззвучно падали в бездну. Маркграф то и дело озирался с запоздалым намерением дезертировать. Деряба подбадривал его цитатами из боевых и дисциплинарных уставов. Над головами то и дело пролетали скверные существа. Полоска неба над головами становилась все уже.
- Вот он... - прошептал наконец Миканор.
Бывший первый секретарь Краснодольского крайкома и бывший король плавал в обширном водоеме на дне ущелья. Длиной он был метров сорок. Шмурло попробовал пересчитать щупальца и сбился. Та же история повторилась и с глазами. Глаза были повсюду, даже на хвосте. Кони заржали. Шмурло сложил ладони рупором.
- Виктор Панкратович! - Полковник перекричал ржание. - Ты нас узнаешь? Мы тебе привет от Анжелы Титовны привезли!
Упоминание о законной супруге привело монстра в бешенство. Он жутко заколотил хвостом по воде и выбросил в сторону кричавшего все ближайшие щупальца. Но не достал.
Странники поспешно отступили на солидное расстояние.
- По-хорошему не понимает, будем кончать, - сурово решил судьбу крупного руководителя Деряба.
- Ему бы, по совести, девушку в жертву принести, - сказал маркграф и вздохнул: девушка самому бы сгодилась.
- Поднимемся наверх и камнями забьем, - продолжал развивать военную науку Деряба.
- Правильно, устроим обвал и проход сами себе засыплем - ну ты додумался! - сказал полковник, а маркграф согласно кивнул.
Потом обмозговали идею отравить чудовище чем-нибудь, но никакого яда, кроме сволочной сущности маркграфа, под рукой не оказалось, а маркграф дорогу знает... Да и привыкли уже к нему как-то...
Деряба то и дело выглядывал из-за утеса, проверяя политико-моральное состояние гада. Гад хватал совершенно несъедобные камни и бревна щупальцами и отправлял в пасть. Странники тоже от нечего делать доели последний припас. Миканор и Шмурло прикорнули спина к спине, капитан же продолжал наблюдения. В конце концов монстр прекратил всякую активную деятельность и стал колода колодой.
И вот когда Деряба потерял уже всякую надежду и твердо решил вернуться назад, чтобы поднять какое-нибудь национально-освободительное движение, с головой гада что-то произошло. Самый здоровенный глаз на темечке с булькающим звуком поднялся вверх, как танковый люк. Из люка показался сильно обросший человек в каком-то тряпье. Человек подошел к самому краю туши и справил малую нужду.
Деряба бесшумно, таясь в глубокой тени, проскользнул вдоль берега поближе. Косматый спрыгнул в воду - там ему было по колено - и выбрел на сушу, после чего стал выполнять целый комплекс физических упражнений, считая самому себе вслух.
Выпрямиться после очередного приседания он не успел - капитан прыгнул ему на спину и поверг.
- Ты-то нам, гад, и нужен! - воскликнул Деряба, отвыкший от субординации до последней степени, поскольку поверженный, несмотря на бороду, оказался Виктором Панкратовичем Востромырдиным. На шум прибежали остальные. Виктор Панкратович узнал земляков и пришел в неописуемый ужас, восторг и замешательство, отчего и закричал по-болгарски:
- Добре дошли, братушки!
Но, вглядевшись в суровые лица, чисто выбритые зубом голяка, добавил шепотом:
- Нихт шиссен! Их бин дойче...
Тут он сообразил, что это не просто земляки, а как раз люди, отвечавшие в свое время за его охрану, и прибыли они не просто так.
- Здравствуйте, Степан Егорович и Альберт Петрович. Я всегда знал, что Родина меня не оставит. Я буду ходатайствовать о досрочном присвоении вам очередных воинских званий... Да что званий! По Герою схлопочете!
Будущие Герои хранили жестокое молчание.
- В древних исторических хрониках зафиксировано мое безупречное поведение на высоком посту, доверенном мне партией и правительством... Вот, поглядите!
С этими словами бывший легендарный король вытащил из лохмотьев партийный билет. Шмурло резко выхватил документ из рук бывшего подопечного и подошел к его изучению самым внимательным образом.
- Нехорошо получается, Виктор Панкратович, - сказал он, последовательно изучив каждую страницу. - Уплата членских взносов в особо крупных размерах - за это у нас по головке не погладят...
- Не пойду! - заголосил вдруг Востромырдин. - Вот тут, на месте, расстреливайте, убивайте - не пойду!
- И в самом деле, - встрял маркграф. - Зачем это мы его с собой потащим? Чтобы от нас девушки шарахались?
- Хватит звенеть! - распорядился Деряба. - Виктор Панкратович, чем же ты в этой глуши кормишься?
Востромырдин смутился, хотя глаза его вспыхнули хищным блеском и тотчас же погасли.
- Да так... Питаемся помаленьку...
- Вот и накормил бы земляков.
...Внутри огригата было и темновато, и сыровато, но вполне уютно. Некоторые внутренние органы чудовища Виктор Панкратович приспособил в качестве мебели - неприятно, конечно, да зато мягко. А какой стол он накрыл нежданным гостям! («Дураку понятно - взятки берет, - определил Шмурло. - Потому что место удобное».)
Деряба не понял и спросил:
- Тебе что, и сюда пайку привозят?
Вместо ответа Востромырдин махнул неопределенно рукой. Он уже сообразил, что полковник и капитан здесь не при исполнении. А когда ему представили маркграфа, даже обрадовался:
- Так вот ты какой! Орел! Правильно я тогда на пленуме за тебя заступился - ведь эти сволочи бароны исключения требовали! А я им внушил: нельзя так с человеком, с ходу, не разобравшись...
Маркграф смущался, благодарил незнамо за что. Наконец наелись и напились, и Шмурло, скверно улыбаясь, обратился к королю:
- Я весь внимание, гражданин Востромырдин...
Виктор Панкратович побагровел, и в тот же миг прямо из сводчатой стены помещения свистнула струйка жидкости, ожегшая щеку полковника госбезопасности. Тот взвизгнул.
- Желудочный сок, - пояснил Востромырдин. - Растворю, к чертовой матери, и переварю. Я огригат или нет?
Было слышно, как оскорбленное чудовище в гневе колотит хвостом. После неловкой паузы сообразительный маркграф предложил выпить мировую. Хвост успокоился.
- И чего вы за мной увязались? - демократично спросил Виктор Панкратович.
Деряба рассказал про слесарей, которые в здешних условиях постепенно переродились в мифологические фигуры.
- Что бы вам пораньше прийти, - огорчился король. - Я бы вас на антирелигиозную пропаганду задействовал. Вы бы этих так называемых богов разоблачили как пьянь и рвань!
Посмеялись над незадачливыми слесарями, рассказали о победах над зубастым голяком и другими противниками, о том, как вели непримиримую борьбу с рабовладельцами, и о прочем. Виктор Панкратович слушал с нескрываемым интересом, поскольку весь отпущенный ему судьбой срок правления просидел во дворце и представления не имел о том, чем живут простые люди. Мало-помалу он и сам развязал язычок.
Период первоначальных успехов и достижений на листоранском престоле он освещал, может быть, даже слишком подробно. Истребление баронов было представлено как вспышка справедливого народного гнева. Перейдя же к разделу самокритики, Востромырдин приуныл и сделался косноязычен.
Продовольственный кризис в Листоране, по его словам, был вызван неблагоприятными погодными условиями, хотя полковник и капитан за время своих странствий убедились, что погода в Замирье все время одна и та же. Немалую роль в провалах отвел Виктор Панкратович своему генеральному канцлеру, впавшему на старости лет в детскую болезнь левизны и от нее же скончавшемуся на плахе. А потом...
Потом королевской гвардии пришлось жечь на дворцовой площади партийные архивы. Скопидар Пятнадцатый все-таки оказался не Семеном Пантелеевичем, как мнилось, а заурядным коварным феодалом. Его войска вторглись в пределы Листорана, грабя и разоряя. Тогда Востромырдин после безуспешных попыток связаться с Москвой (в искаженном виде эти попытки нашли отражение в известной балладе, а на самом деле возле Кремля действительно задержали нескольких сумасшедших, пытавшихся пробраться внутрь) решил прибегнуть к союзнической помощи кирибеев-кочевников: он подозревал, что во главе их стоит отошедший от дел в Мире товарищ Юмжагийн Цеденбал. Но и кочевники оказались подлецами, они стакнулись с Аронаксом и поделили промежду собой земли.
О приговоре листоранских магов Востромырдин говорил совсем уже темно и вяло: «Возникло мнение... с целью сохранения руководящих кадров от избиения... для усиления и укрепления авторитета...» В общем, по его, выходило, что превращение короля в зверя-огригата вовсе и не наказание, а то ли повышение, то ли почетная загранкомандировка. Поначалу Виктор Панкратович в шкуре дракона чувствовал себя неловко, но понемногу его клетки, рассеянные по гигантскому телу, сумели консолидироваться и снова сложиться в прежнем порядке. Востромырдин сумел задействовать на себя руководящие и направляющие функции организма, и теперь без него огригат - всего лишь несколько тонн мяса...
Тут король расцвел и стал живописать, как хорошо живется огригату под новым руководством, насколько повысились хватательные свойства щупалец и острота зубов, скольких рыцарей, витязей и богатырей он сумел поставить на место. «Броню только так перевариваем!» - хвастался он. Виктор Панкратович, по его словам, добровольно взвалил на себя серьезную общественную нагрузку - охранять проход в Мир, а то развелось много желающих не разделять с родным Листораном временных трудностей. Всякие попытки всучить взятку огригат Востромырдин строго пресекает, взяткодателей же отправляет в желудок на спецобработку...
Шмурло заметил, что проход, насколько известно, ведет в Новоафонскую пещеру, следовательно, фактически Виктор Панкратович несет службу по охране государственных границ СССР, пограничные же войска подчиняются Комитету государственной безопасности, полковником которого как раз Шмурло и является, следовательно...
- Ничего не следовательно, не наглей, полкан! - закричал Деряба. - И так на морде белое пятно на всю жизнь останется. Не вяжись к человеку...
Тогда Шмурло предложил считать Востромырдина представителем местного населения, помогающего пограничникам, и по этому поводу выпили и спели старинную песню про коричневую пуговку, которая валялась на дороге.
Потом к застолью присоединилась какая-то непонятная, но жутковатая личность.
- Это секретарша моя, степная хопуга, - пояснил Виктор Панкратович. - Не побоялась злых языков, пошла за мной, как жены декабристов. Понятно, не Софи Лорен, но все-таки живая душа...
Хопуга сразу же стала оказывать самые выразительные знаки внимания красавцу Миканору, и на этой почве даже вспыхнула было драка, и пришлось снова пить мировую.
- ...А то шел бы с нами, Виктор Панкратович, - уговаривал Деряба наутро, когда проспались и опохмелились.
- Нет, ребята, - сказал Виктор Панкратович. - Вы уж там от меня поклонитесь родной земле. Ведь в этом огригате жить можно практически вечно. Он знаете какой старый? Должно быть, еще Ивана Грозного помнит.
На самом деле чудовище было гораздо старше, просто Иван Грозный был древнейший из государственных деятелей, ведомых Востромырдину.
- Да и потом, как еще в ЦК на мою работу посмотрят, - продолжал Востромырдин. - Вдруг там новая линия вышла... Так что вы, ребята, помалкивайте, а то в дурдом угодите...
Маркграфу Миканору тяжело было расставаться с любимым конем, но король-огригат обещал за животиной присмотреть.
Шмурло вздыхал и охал: он, оказывается, устроился на ночлег в печень, а там было полно камней.
- Забирайтесь на хребет, я вас маленько подвезу, - предложил Виктор Панкратович и полез обратно в организм.
И в самом деле, сберегли километра два. Потом стало совсем темно, пришлось зажечь факелы - Востромырдин любезно предоставил для освещения собственный нутряной жир.
Огригат тяжело развернулся и пополз назад, помахав на прощание хвостом.
- Не сожрал, - облегченно выдохнул Шмурло.
- Да все люди, в общем-то, нормальные, - сказал Деряба. - Это жизнь у нас сволочная.
Дальше шли без приключений, только зябко было. Мало-помалу в разговорах перешли на русский. При этом выяснилось, что у маркграфа чудовищный кавказский акцент и весьма ограниченный запас слов, более всего подходящий для обольщения курортниц.
Наконец Деряба обернулся и погрозил оставшемуся позади Замирью кулаком.
- Мы еще вернемся! - устрашающе пообещал он, а потом подумал и добавил: - Хотя зачем?
Потом маркграф налетел в темноте на кабель и заорал, что здесь полно змей. Они уже были в освоенной части пещеры. Но светильники не горели и экскурсантов, к счастью, не оказалось. По мосткам шлось веселее. Потом, чертыхаясь, побрели по шпалам железной дороги, ведущей на поверхность.
Наверху света тоже не было, не было даже сторожа, а то Шмурло на всякий случай разработал легенду о заблудившихся пьяных туристах, благо перегар был натуральный.
Входные двери пришлось взломать. Они оказались на невысокой каменной площадке. Стояла густая южная ночь - хорошо, что факелы не бросили. Света в поселке Новый Афон не было, внизу стоял обгоревший остов «Икаруса». Внизу, у моря, поднималось зарево, что-то горело. Где-то вдалеке тарахтели автоматные очереди.
- Куда-то мы не туда пришли, - сказал Деряба.
- Туда, туда, - уверил Миканор. - Вот влево немножко подвинемся - там хорошая женщина живет. Библиотекарь. Наташа зовут...
- Подруги есть? - с надеждой спросил Шмурло.

Март 1992 г.